В то же мгновение я внезапно вздрагиваю от какого-то очень странного ощущения: нас толкает вбок… мы уже больше не летим прямо вперед… мы скользим. Если теперь не покажется солнце, мы погибли… И вдруг, решившись, я опять расстегиваю скобу и несколько раз ударяю Энгмана по его шлему. Вниз! Вниз!
С моего пилота точно тяжесть свалилась. Он закрывает газ и ставит машину на нос…
Мы скользим! Отлично!
Теперь опасность уже не так велика… Мне хочется кивнуть Энгману в зеркало, подбодрить его, но ничего не выходит: стекло затуманено…
Мы снижаемся. Тонкая стрелка высотомера падает маленькими, легкими толчками. 3000-2900-2800-2700-2600… Скоро должна показаться земля.
Две тысячи пятьсот…
Свершается чудо: облачная завеса разрывается и перед нами лежит земля. Лежит? Нет, она висит! Да, висит и совсем криво… Вернее, это мы висим совсем криво на правом крыле… Энгман невольно делает крутой вираж влево, и птица медленно принимает снова горизонтальное положение… Нас охватывает радостное чувство…
Я бросаю взгляд вниз: мы летим как раз над французскими резервными позициями. Я толкаю Энгмана и указываю ему на них. От всего сердца мы оба смеемся: как это нас так угораздило!
«Ну, теперь уж все равно, – думаю я: – попытаемся-ка перелететь, спустившись под облака. Пусть нас лучше французы угостят шрапнелью, чем опять болтаться в этой ужасной облачной пустыне.
Я напряженно осматриваюсь кругом: куда попадет первый выстрел? По-видимому, противник нас еще не нащупал. Да и где ему. ведь мы свалились прямо с облаков… Я крепко держусь за кабан и привстаю на цыпочках, чтобы посмотреть вперед, над верхней поддерживающей поверхностью, – не видать ли там разрыва… Нет, ничего…