Так!…
На этот раз я выжимаю только один выстрел. С ума сойти! К счастью, Энгман быстро схватывает положение и производит дьявольские повороты во все стороны. И спасает нас, ибо француз ни разу не попадает в наш самолет. Я крепко держусь правой ногой за железную подставку сиденья, чтобы меня не вышвырнуло при крутых виражах, и указываю Энгману в зеркале: домой!
Я пробую отвести назад рычажок, чтобы устранить задержку пуль. Не помогает… Тогда я быстро сдергиваю перчатку с правой руки и пробую еще раз. Я срываю себе при этом кожу, но зато рычажок отходит, и я получаю возможность влепить вновь приблизившемуся Спаде несколько выстрелов. Тут, француз, наконец, недоумевает. Он уже полагал, что раз пули застревают у меня в пулемете, победа окажется легкой. А тут мой «стрекотун» опять затакал… Неприятельский самолет делает резкий вираж вправо и быстро улетает…
Мне это приятно, ибо в то же мгновенье моя пуля опять застряла… в восьмой раз!
Когда, после возвращения, я снял с лица, перед зеркалом, лежавший на нем толстый слой жира, то под ним показалась дышавшая здоровьем физиономия…
«Ну, слава богу, – подумал я, – кажется, ничего не отморозил…
Но уже после обеда лицо мое пылало, как красный мак. А когда я пошел ужинать, то имел вид цветущей весенней розы: мой подбородок и обе щеки были все-таки отморожены…
У нас, на фронте, кто получает, повреждение, подвергается насмешкам… Таков обычай…
Когда я вошел в столовую, надо мной начали потешаться. Все решительно: от начальника авио-отряда до маленького Германа, которого за два дня до того произвели в лейтенанты.
– Если бы я был вашим командиром, я возбудил бы против вас преследование за самоувечье, – съязвил один из летчиков.