Когда же проходил он самой низкой частью, каменья острые впивались, как жала, в его и без того израненную спину и не давали ей зажить от гнойных ран. И всякий раз, сравнявшись с этим местом, он прерывал свой путь, вставал дрожа всем телом, но тотчас взмахивал упругий, жесткий бич, -- и конь, -- в отчаяньи кусая удила так крепко, что по ним струилась пена с кровью, вновь двигался вперед, и, если нагибался, то тачка, тяжестью на упряжь напирая, его стремительно толкала на колени; но стоило ему подняться во весь рост, как тотчас, вся спина как будто загоралась от впившихся в нее иззубренных камней.
Сменялся день за днем.
Коня не выводили и по ночам из недр глухого рудника. И потускнела шерсть красавца под землею, и умные глаза утратили свой блеск, и грива пышная свалялась, побурела и шелковистый хвост от грязи жестким стал.
Все думали, что конь смирился, -- и, однажды, на волю вывели из-под земли.
Был тихий нежный час спокойного заката. Стирали сумерки своею мутью серой с шатра небес зари поблекнувшие краски. Стелились по земле уродливые тени, и в быстром росте их уж чувствовалась ночь.
Конь выпрямил свою израненную спину, затрепетал, заржал протяжным, долгим ржаньем, как бы приветствуя вечернюю звезду; но радости его глаза не отражали: в их темной глубине видна была тоска, та жуткая тоска, которая глядит из глаз, лишенного свободы человека.
И в ту же ночь, когда убогие лошадки заснули тяжким сном измученных рабов, он буйно вырвался на волю из конюшни и скрылся в темноте, дремавшей над землей.
На следующий день его большое тело нашли на отмели лазурного залива. Его прибил прилив. Красиво выделялось оно под яркими лучами, на песке: такое стройное, такое молодое, казалось гордый конь не умер, а заснул. Курчавилась волной расчесанная грива; блестела шерсть, омытая от грязи; сверкали на ногах, как новые, подковы; и только язвы ран глубоких говорили о каторжном труде во мраке рудника.
Степной свободный конь, -- решили все шахтеры, -- сам в море кинулся: не мог снести неволи, не мог как жалкие лошадки покориться проклятью мертвого, гнетущего труда.
То было так давно, что старцами седыми уж стали те, кто был в то время молодым, цветущим юношей, но память о коне, который жить не мог без воздуха и света, хранит до наших дней тот сумрачный рудник.