— Ну, что? — с тревогой спросила Настасья Федоровна.
— Дрыхнет пьяный поперек кровати, и свеча горит вся заплывши… при мне рома из этой бутылки страсть выдул, да так и свалился, ошеломило видно.
— Спит, говоришь, крепко?
— Страсть, как дрыхнет, сопит…
Минкина снова несколько раз прошлась по комнате.
— Иди себе, завтра поговорим! Благодарствуй! — обратилась она к Агафонихе. — Да скажи, что девки могут идти в людскую.
Та низко поклонилась и вышла.
Настасья Федоровна провела несколько раз рукою по лбу и медленно прошла к себе в спальню. Там она открыла ларец вычурной работы и что-то стала торопливо искать в нем.
Через несколько секунд в ее руках очутилась бритва. Это была бритва Егора Егоровича, случайно забытая им с месяц тому назад во флигеле Минкиной, когда он, по ее просьбе, обрезал сухие листы и ветви растений, наполнявших комнаты грузинской домоправительницы.
Она открыла ее, попробовала острие — бритва оказалась остро отточенною.