— Плачет? С чего же это? — заволновался Эразм Эразмович, заерзав на кожаном диване, на котором сидел, между тем как горничная Маргариты Николаевны стояла перед ним, прислонившись к комоду.
— Да ты садись, в ногах правды нету.
Саша опустилась на край стула.
— Француз-то, барынин водахтор, кажись, сбежал совсем.
— Сбежал? — повторил Строев, и все лицо его просияло радостью.
— Тут третьего дня была у нас история, страсти… Барыня кричала, сердилась, ну и он тоже не молчал. Я все подслушала. Говорили про какие-то бумаги, акции. Он, видимо, денежки барынины к рукам прибрал, а теперь говорит, вишь, что они все пропали. Барыня сердилась, грозилась жаловаться, потом просить стала, на коленки даже перед ним, перед французом-то, упала, а он заладил одно, что нет, да нет… «Пошел же вон, негодяй!» — как вскочит с колен барыня. Он шапку взял и наутек… «Вор, подлец!» — крикнула ему барыня вдогонку, а сама упала в истерике. Я вбежала, а француза и след простыл. С тех пор глаз не кажет, а барыня плачет, обливается…
— Это хорошо, это очень хорошо! — потирал от удовольствия руки Эразм Эразмович.
— Что тут вы нашли хорошего?
— Теперь она опять моя будет, — не слушая Саши, говорил Строев.
— Ужели вы так ее любите, что простите? — спросила она.