- Что замышляешь ты сказать мне? - озабоченно спросила она, не поняв или не желая понять его намека. - Или худой оборот приняли наши дела, или мало людей на нашей стороне? Возьми же все золото мое, закидай им народ, вели от моего имени выкатить ему из подвалов вино и мед... Чего же еще? Не изменил ли кто?
- Никто, все идет хорошо! - спокойно отвечал Болеслав, садясь возле Борецкой по данному ею знаку.
- С чего же ты такой озабоченный, пасмурный?
- Не дух ли сына твоего, Феодора, до меня являлся проститься с тобою? - ответил он ей вопросом.
- Нет, это был чтимый Зосима, муж разумный, но... несколько... не знаю что и сказать о нем.
- Не в нем дело! - раздраженно прервал он ее. - Ты давно не видала своего сына?
- С тех пор, как московские тираны выволокли его в цепях из родных стен и принудили постричься в Муроме; напрасно я старалась подкупить стражу, лила золото как воду, они не выпустили его из заключения и доныне, не дозволили иметь при себе моих сокровищ для продовольствия в тяжкой иноческой жизни... Но к чему клонится твой вопрос? Нет ли о нем какой весточки? - с трепетным волнением проговорила она.
- Боярыня! - торжественно, громко произнес Зверженовский, поднимаясь с лавки, - будь тверда! Ты нужна отечеству. Забудь, что ты женщина... докончи так, как начала. Твой сын уже не инок муромский, не черная власяница и тяжелые вериги жмут его тело, а саван белый, да гроб дощатый.
- Как?.. он... второй?
- Его домучили... Сегодня я узнал об этом достоверно от одного муромца, очевидца его последних минут. Но будь тверда...