- Полноте, что вы, - замахал руками Шмель. - С вашим-то уменьем очаровывать людей и обращаться с ними, да и я разве допущу, дам вас в обиду. Я такой гвалт и содом подыму, что сам черт ничего не разберет. Уж в этом отношении можете положиться на меня. Я умею зубы заговаривать. Дам я вас им сожрать, как же! Да ни за что на свете. И наконец, все так делают, что же тут такого. Вы за моей спиной, как за каменной стеной; все общество, если понадобится, вверх дном переверну. Помилуйте, я с семьей при вас только свет увидал, вздохнул. Всем вам обязан. Ведь если вы вон, значит, и я вон. Новый председатель не оставит меня экономом. Что же мне по миру с семьей идти? Чем кормить? Голодать, что ли, прикажете? Раз вы при обществе, то и мы сыты.
Во время этой горячей тирады Бориса Александровича в передней раздался сильный звонок.
- Крюковская, Надежда Александровна, - таинственно доложил вошедший Аким. - Очень вас желает повидать. Так я сказал, что вы почиваете. Нездоровы-де, потому вы не велели принимать никого. Она не уходит, дожидать просит.
- Зачем ты сказал, болван, что я дома? - с досадой крикнул Владимир Николаевич.
- Да как же в такую пору-то. Рань ведь! - отпарировал Аким.
- Эх, черт возьми! - вскочил с кресла Бежецкий.
- Совестно страшно мне ее... как сказать? Это ужасно! Отказать неловко, - взволнованным шепотом продолжал он.
- Ну-с, так я теперь отправлюсь, - подмигнул лукаво Шмель Акиму, расшаркиваясь перед Бежецким. - К вам пришли, заниматься некогда будет. В другой раз зайду. Счастливо оставаться, Владимир Николаевич. Не хочу вам мешать. До свиданья.
- До свиданья! - машинально повторил Бежецкий.
Шмель быстро удалился.