- Не знаю, брат, - отвечал Назарий, - как тебе на это ответить, тут все есть: и воля, и неволя.
- Да уразумел ли ты вопрос мой, на что он метит и о чем я речь веду?
- Как не уразуметь! А ты бы нас сперва напоил, накормил да спать уложил, а после бы и спрашивал: зачем-де вы, дальние птицы, прилетели на чужбину? Здесь не накормят вас пшеницей ярой, а с вас же последние перышки ощиплют, - заметил Захарий.
- И, ведомо, так - сказал улыбнувшись Оболенский. - Вы народ хитровой, сперва надо расплавить задушевные речи винцом горячим, а там они уж сами с языка польются.
Вскоре слуги уставили стол яствами и питиями и удалились.
- С тобой как с кровным, сердечным и старшим, - начал Назарий, машинально принимаясь за пищу, - хочу я вместе побеседовать, чтобы раздумать думу крепкую и растосковать тоску тяжелую.
- Ты знаешь, брат, - отвечал Оболенский с дрожью в голосе, - я теперь сир и душой и телом, хозяйка давно уже покинула меня и если бы не сын одна надежда - пуще бы зарвался я к ней, да уж и так, мнится мне, скоро я разочтусь с землей. Дни каждого человека сочтены в руке Божьей, а моих уж много, так говори же смело, в самую душу приму я все, в ней и замрет все.
- Потому-то я тебя и избрал, как образец честности. Дело такого рода, - заговорил Назарий, поставив на стол кубок и отодвинувшись от стола.
- Так говори же, не мешкай, и у меня кусок колом становится в горле, - вопросительно взглянул на него князь, положив на стол ложку.
- Начну тебе издалека, как взбаламутились земляки мои. Помнишь ли, что было лет за пяток перед сим? Подробно ты не знаешь, впрочем, как и почему все случилось...