Предчувствуя тему предстоящего разговора, он явился бледный, трепещущий.
Это, после описанного нами разговора князя со своим камердинером, было уже чуть ли не третье совещание сообщников.
Князю Святозарову, казалось, доставляло наслаждение растравлять рану своего сердца, умышленно бередя ее.
Разговор с единственным человеком, с которым князь мог говорить о своем несчастии, с Степаном, вследствие этого был всегда со стороны князя рассчитано-продолжительным.
Он то начинал в подробности рассказывать Степану историю своей женитьбы, своей любви к жене и к первому ребенку, ее холодность, ее отчужденность от него, то старался выпытать от него, что он сам знает и думает по поводу его семейного разлада.
Так было и на этот раз.
— Разве ты не знаешь причины, почему княгиня уехала из Петербурга?.. — спросил, между прочим, Андрей Павлович, пристально смотря на стоявшего перед ним Сидорыча.
— Если ваше сиятельство настаиваете, то я отвечу вам правду — я догадался…
— Тогда, значит, ты знаешь, что жена меня обесчестила.
Степан печально наклонил голову.