— Ишь, кремень-баба, слезы не проронит! — шептались в толпе, окружавшей гроб.
— Пропали наши манатки, пропали…
— У меня самовар… пять рублев стоил… полтинник дал… за полтинник пропадет, хороший самовар…
— А у меня, родимые, салоп чернобурый, канаусом крытый, старый, оно говорить нечего, маменькин… — бормотала ветхая старушка, — а еще хороший, теплый-растеплый… Три рубля отвалил покойный, не тем будь помянут, царство ему небесное… Пропадет…
— Вестимо пропадет… — утвердительно, тоже шепотом, решил чиновник в вице-мундире и пальто нараспашку. — У меня табакерка жалованная, отцовская, сто рублей ей цена… за пятнадцать… Ну, да я потягаюсь, до царицы дойду.
— Мужчинам, вам хорошо, управу как раз найдете, — томно закатив глаза, тихим шепотом говорила молодящаяся дама с раскрашенным лицом и с подведенными глазами и бровями. — У меня браслет, покойный муж еще в женихах подарил, сувенир… С жемчугом… Как твои зубки, говорил покойный, — осклабилась дама беззубым ртом. — За три рубля… Пропадет…
— Пропадет… — снова изрекал чиновник.
— Ах, mon dieu… — восклицала дама.
— Сапоги смазанные, намедни только и заложил за три гривны… Сама принимала, может отдаст… — заявлял какой-то оборванец. — Ужели пропадут… Сапоги первеющие… Пропадут…
— Пропадут… — эхом шептал себе под нос чиновник.