Чувство оскорбленного колоссального самолюбия зародилось в груди всемогущего до этого времени вельможи.
Ни пышность, ни великолепие, его окружающие, ни почести, везде ему воздаваемые, не могли залечить этой ноющей раны.
Особенно в Яссах, после взятия Измаила, был он мрачен, задумчив, скучен, искал развлечения и нигде не находил его.
Не скрывая своих чувств от государыни, Григорий Александрович писал ей в конце 1790 года:
«Матушка родная!
При обстоятельствах отягощающих, не оставляйте меня без уведомления. Неужели вы не знаете меру моей привязанности, которая особая от всех. Каково слышать мне, со всех сторон, нелепые новости и не знать: верить мне или нет?
Заботы в такой неизвестности погрузили меня в несказанную слабость. Лишась сна и пищи, я хуже младенца. Все видят мое изнурение. Ехать в Херсон, сколь ни нужно, не могу двинуться; в подобных обстоятельствах скажите только, что вы здоровы».
В начале февраля 1791 года Потемкин начал готовиться к отъезду из Ясс в Петербург, и сделав распоряжение по армии и флоту, 9 февраля снабдил князя Репнина следующею инструкциею:
«Отъезжая на кратчайшее время в Петербург, препоручаю здесь командование всех войск вашему сиятельству, а потому и предписываю: сколь возможно остаться до времени без движений, ради успокоения войск, разве бы нужно было подкреплять которые, части.
Флот гребной исправить в скорости. Как крепости Измаил, Килия и Аккерман должны быть уничтожены, то взять на то меры, употреблять жителей на помянутую работу. Против неприятеля иметь всю должную осторожность.