Яков Потапович пожал плечами и опустился на валявшийся чурбан.
«Коли почти целую ночь она с ней проговорила, значит о ней и речь будет», — пронеслось в его голове.
Таня между тем уселась рядом с ним и фамильярно положила ему руку на плечо.
Она как-то учащенно тяжело дышала; глаза ее горели в полумраке зеленым огнем.
Несколько минут она молчала, как бы собираясь с мыслями.
Якову Потаповичу, хотя он не сознался бы в этом и самому себе, стало почему-то почти жутко.
— Молод ты, Яков Потапович, но считают тебя все не по летам разумным, а потому понимаешь ты, чай, многое, что еще и не испытывал, поймешь, чай, и сердце девичье, когда первою страстною любовью оно распаляется, когда притом не понимает или, быть может, не хочет понять той любви молодец, к которому несутся все помышления девушки… Понимаешь ли ты все это, Яков Потапович?
Она говорила быстро, каким-то подавленным полушепотом, близко наклонясь к нему.
Он ощущал ее огневое дыхание, чувствовал колыхание ее высокой груди.
Ему стало еще более жутко; он хотел отстраниться от нее, но она крепко держала его рукой за плечо.