– Да как же таперича задаром-то угождать? – с недоумением уставился он на нее.
– Не задаром… Владимир Николаевич еще, может, останется. Ты подожди уходить.
– Так подождать, говорите, – недоверчиво покачал он головой, – а как новый председатель себе другого возьмет, тогда мы пропали. Марья мне задаст, что прозевал.
– Ты успокой свою Марью, скажи, что я обещала, и иди к Владимиру Николаевичу, служи, только исправно…
– Загадки, право!.. Дарма мы не прошмыгать… Сумнительно…
– Уж если я сказала, не сомневайся… А здоров ли барин?
– Да что, ничего! Приехал это вчерась, страсть! Понеси всех святых вон, и тут Шмеля еще принесла нелегкая. Так так-то ругались, что у меня душа в пятки ушла. Думаю: погибли мы совсем, а потом, как наругались вдоволь, то отошли сердцем. Значит, потишали. Шмель ушел, я им подал ужинать, ну, подумали и стали тут кушать, а потом писать сели, я это, подождал, подождал, да сон меня склонил, а они знать так и не раздевались, потому меня не позвали. Утром встал, все тихо, дверь в спальню заперта, я и умчал к вам. Думаю, пока спят-то, сбегаю. А то, чай, гроза-грозой поднимется…
Аким засмеялся и остановился.
– А что осмелюсь я вас, Надежда Александровна, спросить, – после некоторой паузы снова начал он, – вы говорите подождать, нешто нас за правду порешили или поживем?
– Поживете, поживете, иди, говорю тебе, иди… – отвечала Крюковская и вышла из кухни.