– Дальше. Несмотря на все несчастья, нам с сыном кушать каждый день хотелось. Что с тех пор пережила, и рассказывать не стану. Часом было с квасом, а порой с водой. Вот видишь – показала она на свою ногу и засмеялась – шелковые чулки, у меня три дюжины таких. Мне подарили. Серьги, шляпы, браслеты, зонтики – все даровое. Платье тоже подарили, а никто никогда не подумал о том, обедали ли я и мой ребенок, а не обедать часто случалось. Кареты, ложи, ужины, шампанское, а никто никогда не спросил, есть ли у меня рубль на завтра, чтобы ребенка накормить, да и сама я об этом никогда не заботилась и не знала, что мы будем завтра есть. Так и жили. Теперь хочется устроиться на сцену, да и молодость уходит, хочу попробовать свои сценические способности.
– Бедная ты моя, бедная, как же мне тебе это устроить? – задумалась Крюковская.
– Там Аким от Владимира Николаевича пришел… – доложила вошедшая горничная.
– Аким! – встрепенулась Надежда Александровна и бросилась на кухню. – Прости, я сейчас, – сказала она на ходу Лососининой.
Та проводила ее удивленным взглядом.
– Аким, ты какими судьбами? Барии прислал? Письмо есть? – подбежала Надежда Александровна к сидящему на кухне Акиму.
– Нет, барышня, я не от барина. Сами по себе пришли. Нас с барином ведь порешили, значит, чего же мне с ним путаться, у барина все нарушено, так надо подумать самому о себе. Тоже питаться хотим. На Владимира Николаевича надежда таперича плохая. Так вот я примчал к вам попросить, не найдется ли мне, по знакомству, местечко у нового председателя, потому мы это дело знаем, и место прибыльное. Уже будьте милосердны.
Аким несколько раз низко поклонился ей.
«Даже лакей бросил! Все разом отшатнулись!» – с горечью подумала она.
– Вот что, Аким, – начала она вслух, – ты ступай назад к Владимиру Николаевичу и за себя не бойся, я о тебе позабочусь, только барину хорошо служи и угождай…