— Ты, значит, ее подозреваешь… — начал было Иннокентий Антипович.
— Подозревать… — принужденно усмехнулся Толстых. — Я уверен.
— Ты меня пугаешь…
— А ты разве ничего не знаешь?
— Ничего! Но если ты ошибаешься… Берегись и не спеши обвинять…
— О, если бы я ошибался… — каким-то стоном вырвалось из груди Петра Иннокентьевича.
— Но что же ты думаешь?
— Я думаю… — с трудом, задыхаясь, отвечал он, — что Мария опозорила мое честное имя.
— Это ложь! — вскрикнул Гладких. — Это ложь! Такая мысль недостойная тебя, Петр! Ты клевещешь на свою дочь… Обвинять ее, чистую, добрую, непорочную, которую все бедняки в окрестности считают их ангелом-хранителем. Это ужасно, это чудовищно!
— Если ты за нее заступаешься, то объясни мне, пожалуйста, зачем она по ночам выходит из дома, да еще крадется, возвращаясь назад, как преступница?