В Ляояне стекаются по крайней мере все известия, приезжают офицеры из частей, и из их разнообразных рассказов можно вывести хоть что-нибудь достоверное, иначе действительно мы здесь, слыша свист пуль и грохот орудий, находясь, так сказать, в "креслах оркестра" театра войны -- это выражение одного генерала -- знаем менее, чем в Петербурге и Москве.
Для нас всё тайна.
Грустно и главное дело тяжело, тяжело, что чувствуешь себя бессильным сообщить что-нибудь новое, интересное, а составлять из этих "крох", перепадающих на нашу долю известий, при описанной мною обстановке -- труд каторжный, да пожалуй и... бесполезный.
Кое-что ещё можно воссоздать в смысле картины боя от раненых солдатиков, но легкораненых быстро эвакуируют в Мукден и Харбин, а здесь, в Ляояне, оставляют лишь тяжелораненых, которых затруднять вопросами жаль.
Замечу, кстати, что есть большая разница в изложении сибирского и русского солдата.
Рассказ последнего всегда точнее и обстоятельнее.
Большинство этих рассказов могут, увы, пригодиться только для истории войны.
Итак бьёшься с утра до вечера в пыли, в жару, в погоне за новостями, а душной ночью пишешь, чувствуя, что у тебя нет для этого ни малейшей почвы.
Тёмная, жаркая, душная ночь глядится в открытую дверь фанзы.
Воздух пропитан каким-то неуловимым, но нестерпимо отвратительным чисто китайским запахом.