После старика остался капитал в двадцать тысяч рублей, и завещание, по которому все он оставлял своим внучатам.
После похорон отца с Иваном Флегонтовичем случился первый запой, который и стал повторяться через весьма короткие промежутки. Прежде он любил выпить в компании, но был, по-русской пословице, «пьян да умен, два угодья в нем», теперь же он забросил адвокатуру и пил почти без просыпу. Несчастная Стеша натерпелась от него много горя. Вечно пьяный муж требовал постоянно водки или денег на нее, лез в драку в случае отказа, а иногда прямо колотил ее, без всякой видимой причины, а просто по пьяной фантазии. Она только и отдыхала у Николая Леопольдовича, к которому почти искренно привязалась, и он платил ей, на сколько это было в его натуре, взаимностью. Ему жаловалась она на зверское обращение с ней мужа, и он как мог старался ее утешить.
— Хоть бы он сгинул поскорей и меня освободил! — стала наконец зачастую восклицать выведенная из терпения Стефания Павловна.
— И сгинет, долго не протянет при таком пьянстве, — уверял ее Николай Леопольдович.
Вскоре, впрочем, ему пришлось вместе с нею искренно разделять это желание. Несмотря на принятые со стороны Гиршфельда предосторожности не пускать пьяного Сироткина в его дом, он однажды, по недосмотру прислуги, с заднего крыльца забрался в кабинет к Николаю Леопольдовичу.
К счастью, тот был один.
— Не пускать… меня не пускать… — заплетающимся языком начал кричать Иван Флегонтович, — адвокат, важная птица, подумаешь.
Он тыкал в Гиршфельда пальцем.
— А хочешь… я тебя сдуну, возьму и сдуну, от жены на тебя бумагу получу и сдуну… Пойдешь ты у меня соболей ловить… То-то, а ты… не пускать, меня не пускать!.. А травить людей умеешь?
Он погрозил ему пальцем, приняв возможно величественную в его положении позу.