Николай Леопольдович, услыхав этот страшный для него пьяный бред, побледнел, как мертвец, и еле удержался на ногах. Он призвал на помощь все свое самообладание, постарался всеми силами успокоить непрошенного гостя, сам вывел его от себя и, усадив его на извозчика, отправил домой.
— То-то, уважай! — повторил ему несколько раз Иван Флегонтович, когда он сводил его под руку с лестницы и усаживал на извозчика.
Вернувшись домой, Гиршфельд тотчас же распорядился послать за Стефанией Павловной, написав ей коротенькую записку. Она вскоре явилась. Он усадил ее на диван и дрожащим от волнения голосом передал ей только что устроенную ее мужем сцену.
— Зачем же ты, Стеша, солгала мне тогда, что он ничего не знает?
— Не хотела причинять тебе лишнего беспокойства, в трезвом виде, да бывало и выпив — он могила, кто же знал, что с ним стрясется такая беда.
— Как хочешь, Стеша, ангел мой, ты меня спаси! — со слезами на глазах упал перед не он на колени.
— Да как же я тебя спасу, милый мой? — с искренним сожалением воскликнула она. — Бумагу отдать, так ведь этим ему рот не завяжу…
Гиршфельд так растерялся, что даже не воспользовался предложением Стеши возвратить ему подлинную исповедь, и продолжал глядеть на нее умоляющим взглядом.
— О, хоть бы он сгинул! — прошептала Стеша.
— И пусть сгинет, пусть сгинет, — ухватился он за эту мысль, — дорогая, неоцененная моя, пусть сгинет.