— Могло-то могло! Мы с вами не вчера родились, я вас прошу ответить мне на вопрос… — категорически заявил он.
— Люблю!.. — отвечала она, видя, что с ним не приходится играть в слова.
— А если любите, то пора прекратить играть комедию…
— Что это значит?
— Я вас отлично понимаю, скажу больше, я преклоняюсь перед вашим умом; такого человека, как князь, нельзя было и привязать к себе иначе, как постоянным страхом потери, постоянною опасностью в любви, вы артистически выполнили вашу задачу, вы исправили неисправимого, вы привязали его к себе, как собаку… За это вас честь и слава! Но довольно… Всему есть границы, даже собачьему долготерпению… Вам, как умной женщине, следует это помнить.
— Но разве он жаловался?
— Ничуть! Он до того увлечен вами, что ему и на мысль не может прийти жаловаться на вас. Но мне его самому жаль и я не могу допустить, чтобы его долее бесполезно мучили. Он желает жить с вами «совместно», как говорим мы, дельцы. Ваше положение настоятельно, по моему мнению, даже этого требует. Вы заставили его полюбить вас настолько сильно, что, поверьте, беспрепятственное обладание вами не может охладить в нем это чувство, тем более, что подозревать его ревностью вам ничто не мешает и при семейной обстановке… Значит надо согласиться.
— Но мой сын! — возразила она.
— Он будет любить и заботиться о нем, так как вы его мать.
— А позор, ребенок ведь будет незаконный?