— Вас? Вас мне не в чем прощать…
— Его простите, ведь он волосы на себе рвет; этот проклятый подучил его и письмо написать, — врала она, — и прошение.
— Да зачем вдруг понадобилось князю мое прощение? — в упор спросил он ее.
— Как зачем? — смешалась она. — У нас теперь на вас только одна и надежда, ведь мы почти с голода умираем; жить нечем.
Николай Леопольдович окинул ее с головы до ног. Помятая шляпка, легкая драповая тальма, несмотря на стоявшие морозы, стоптанные калоши красноречиво подтверждали сказанное ею. Тиршфельд смягчился. Надо, впрочем, заметить, что главной причиной этого «смягчения» была мелькнувшая в его голове мысль, что князь Шестов, находящийся теперь в черном теле, может быть ему полезен, как для более быстрого прекращения им же и его опекуном затеянного против него дела, так и как свидетель по делу Луганского.
— Сколько он получил за донос на меня с барона? — спросил он.
— Сто рублей, — откровенно отвечала Зыкова.
— Пусть придет сегодня вечером, я дам ему двести на мировую, но при известных условиях, если он, конечно, на них согласится.
— Он на все согласится, ручаюсь вам за него! — радостно воскликнула Зыкова.
— А мне к Стефании Павловне как-нибудь зайти можно? — робко спросила она.