— Для чего это вам? — вытаращил тот на него глаза.
— Нужно, батюшка, нужно! — потрепал его по плечу Арефьев.
— Это в тюрьму-то вам понадобилось?
— Да!
— Охота!
— Пуще неволи! — добавил, улыбнувшись, Николай Николаевич.
Поручитель исполнил на другой же день его желание, и через несколько дней Арефьев был арестован. Дней пять уже просидел он в добровольном заключении, ежедневно выходя на прогулку во внутренний двор, но Гиршфельд не появлялся.
Николая Николаевичу это стало надоедать.
— Вот жидовская образина, трус израильский, сурком сидит у себя в берлоге… — посылал он ругательства по адресу Николая Леопольдовича.
Наконец однажды Арефьев, выйдя на прогулку, заметил вдали еле движущуюся фигуру Гиршфельда, которого даже, подойдя поближе, едва узнал. До того он похудел, осунулся и даже сгорбился. В бороде и усах появилась седина.