Показывая на сѣверъ, Ниндерманнъ сначала пояснилъ имъ, что это случилось далеко, далеко въ этомъ направленіи, затѣмъ взялъ два куска льду, поставилъ маленькую лодку между ними и показалъ имъ, какъ корабль былъ затертъ, раздавленъ и пошелъ ко дну; ободренный участіемъ и сочувствіемъ своихъ слушателей, а также и тѣмъ вниманіемъ и интересомъ, съ которымъ они слѣдили за каждымъ его движеніемъ, онъ вырѣзалъ для того, чтобы яснѣе представить злополучную судьбу потерпѣвшихъ кораблекрушеніе, еще три маленькія лодки и насажалъ въ нихъ въ качествѣ экипажа щепочекъ; при помощи всего этого онъ началъ, какъ умѣлъ, представлять своимъ слушателямъ, какъ они прошли огромныя пространства то по льду, то по водѣ съ санями, собаками и лодками и какъ, наконецъ, они достигли материка; дойдя до этого момента своего разсказа, онъ нарисовалъ на лоскуткѣ бумаги очертанія берега и свою лодку и объяснилъ, какимъ образомъ они совершили свою высадку; нарисовавъ затѣмъ теченіе рѣки со всѣми ея безчисленными рукавами, онъ показалъ имъ путь отряда по восточному ея берегу на югъ и обозначилъ при этомъ всѣ пункты, гдѣ имъ попадались хижины и гдѣ они останавливались лагеремъ; количество ночлеговъ онъ показывалъ на пальцахъ, а число дневныхъ переходовъ тѣмъ, что приклонялъ головѣ и закрывалъ глаза, дѣлая видъ, что спитъ. Съ невѣроятными усиліями тщился онъ разъяснить имъ, что капитанъ послалъ его за пищею, платьемъ и оленями и затѣмъ, чтобы какъ нибудь перевезти его и весь отрядъ въ какое нибудь ближайшее селеніе, такъ какъ всѣ они въ настоящую минуту умираютъ съ голода и слишкомъ слабы для того, чтобы идти пѣшкомъ; онъ сообщилъ имъ, что съ той поры, какъ онъ оставилъ своихъ товарищей, прошло уже 16 дней и что еще за два дня до его ухода у нихъ нечего было ѣсть.
Къ сожалѣнію, всѣ его старанія объясниться съ добродушными дикарями и такимъ путемъ добыть откуда нибудь помощь капитану и его отряду остались совершенно тщетными, такъ какъ, хотя иногда ему и казалось, что они его, наконецъ, вполнѣ поняли, въ слѣдующую же минуту ему становилось яснымъ, что они не поняли ни одного слова изъ всего, что онъ имъ разсказывалъ. Тѣмъ не менѣе, онъ не терялъ надежды и цѣлый день только и дѣлалъ, что знаками и жестами, а то и при помощи рисунковъ старался объяснить имъ печальное положеніе потерпѣвшихъ кораблекрушеніе товарищей, но и это не повело ни къ чему. На слѣдующій день принялся онъ опять за то же и придумывалъ все новыя средства для того, чтобы дать имъ хотя какое нибудь потятіе о томъ, что было до такой степени необходимо и чего онъ не могъ предпринять безъ посторонней помощи. Ему какъ-то не пришло въ голову послать ихъ однихъ навстрѣчу капитану, такъ какъ ему все хотѣлось, чтобы они привезли съ собою спасеніе для несчастныхъ, причемъ онъ хотѣлъ самъ подумать обо всемъ и пуститься вмѣстѣ съ ними въ путь, хотя въ настоящемъ своемъ положеніи, изнуренный долгимъ голодомъ, непосильными трудами и неотвязною диссентеріею, и не былъ особенно способенъ идти на новыя лишенія, труды и опасности. И на слѣдующій день достигъ онъ все дого же результата, что и раньше: снова разъ ему показалось, что его, наконецъ, поняли, но черезъ минуту уже пришлось ему снова прійдти къ заключенію, что слушатели ровно ничего не поняли изъ его разсказовъ; они вздыхали и глядѣли на него съ сожалѣніемъ и полнымъ сочувствіемъ къ его горю, когда онъ передавалъ имъ о страданіяхъ и о печальномъ положеніи оставшихся въ устьяхъ Лены людей, но лишь только онъ переходилъ къ тому, что надо тотчасъ же спѣшить на помощь къ этимъ несчастнымъ, они снова глядѣли на него съ полнымъ равнодушіемъ. Представленіе о товарищахъ, которые, быть можетъ, уже умерли и во всякомъ случаѣ уже близки къ голодной смерти, не давало ему нг минуты покоя и щемило ему сердце; онъ постоянно думалъ о томъ, какъ нетерпѣливо ждутъ его возвращенія, какъ единственной возможности спастись, и эта мысль и сознаніе своего полнаго безсилія, при всей кажущейся возможности столько сдѣлать, такъ сильно вліяли на него, что его изнуренное и изможденное тѣло въ концѣ концовъ было сломлено и здоровье расшаталось. Сильный, мужественный человѣкъ, всегда безъ содроганія глядѣвшій смерти въ глаза и перенесшій столь многое, упалъ гдѣ-то въ углу хижины и зарыдалъ, какъ дитя; его рыданія возбудили сожалѣніе въ старой тунгузкѣ, женѣ хозяина; она оживленно говорила что-то своему мужу, и скоро между присутствовавшими въ избѣ туземцами завязался очень живой разговоръ, по окончаніи котораго одинъ изъ туземцевъ подошелъ къ Ниндерманну, дружественно положилъ ему руку на плечо и обѣщалъ отвезти его на утро въ Булунъ. Въ надеждѣ найдти кого нибудь въ Булунѣ, съ которымъ онъ будетъ въ состояніи объясниться, Ниндерманнъ выразилъ желаніе отправиться туда еще днемъ раньше, и вотъ теперь они вообразили, что онъ плачетъ и горюетъ именно изъ-за желанія скорѣе попасть въ это поселеніе.
Когда на другое утро онъ снова сталъ просить ихъ свезти его къ "начальнику" въ Булунъ, они заявили ему, что послали уже къ "начальнику" и теперь ожидаютъ его прибытія. Прошелъ день; вечеромъ вошелъ въ избу русскій ссыльный, по имени Кузьма, который, какъ показалось Ниндерманну, на вопросъ, не онъ ли начальникъ, отвѣчалъ"да". Кузьма спросилъ: "пароходъ "Жаннетта"? и Ниндерманнъ съ своей стороны отвѣтилъ ему утвердительно. Изъ этого вопроса предполагаемаго начальника онъ заключилъ ни больше, ни меньше, какъ что правительство русское предупредило послѣдняго о возможности прибытія "Жаннетты" къ сибирскому берегу и поручило ему вмѣстѣ съ тѣмъ позаботиться объ ея экипажѣ. Вслѣдствіе этого, онъ еще разъ старательно повторилъ свой разсказъ о погибели корабля, о странствованіи по льдамъ и по морю экипажа, поясняя свои слова указаніями на маленькой картѣ и всевозможными знаками, но въ концѣ концовъ снова долженъ былъ разочароваться, такъ какъ Кузьма видимо не понялъ ни слова изъ его разсказа и ни одного знака на его картѣ. Сначала, когда онъ ему разсказывалъ о смерти одного изъ товарищей и о томъ, что теперь ихъ осталось всего лишь одиннадцать, Кузьма кивалъ утвердительно головою и, казалось, понимаетъ все прекрасно, но впослѣдствіи оказалось, что Кузьма все время думалъ о прибывшемъ въ Булунъ отрядѣ Мельвилля, состоявшемъ тоже изъ одиннадцати человѣкъ. Вотъ почему онъ и повторялъ теперь часто: "Капитанъ, да. Два капитанъ, первый капитанъ, второй капитанъ", намекая на инженера Мельвилля и на лейтенанта Данненхауэра, тогда какъ Ниндерманнъ воображалъ, что онъ заявляетъ о томъ, что не можетъ ничего сдѣлать, пока одинъ изъ офицеровъ или изъ матросовъ "Жаннетты" не телеграфируетъ въ Петербургъ и ему не пришлютъ дальнѣйшихъ приказаній, что ему дѣлать. Вслѣдствіе этого Ниндерманнъ написалъ на имя посланника Сѣверо-Американскихъ Штатовъ въ Петербургѣ телеграмму, гдѣ онъ представилъ положеніе дѣлъ и присовокупилъ, что отрядъ капитана нуждается въ немедленной помощи съѣстными припасами и одеждою. Не успѣлъ онъ еще окончить своего писанья, какъ Кузьма схватилъ его и спряталъ за пазуху, собираясь тотчасъ же отправиться въ путь. Ниндерманнъ не ожидалъ отъ всего этого ничего путнаго; онъ воображалъ, что говорилъ съ начальникомъ Булуна, а этотъ, по его мнѣнію, долженъ знать, что надо дѣлать съ телеграммой, но ровно черезъ два дня Кузьма явился въ Ермолаевѣ къ Мельвиллю и передалъ ему депешу Ниндерманна. Изъ Кумакъ-Сурка путниковъ препроводили, согласно обѣщанію, въ Булунъ, лежащій верстахъ въ 100 южнѣе; сюда они прибыли 29-го октября. Едва только начальникъ поселенія узналъ о ихъ прибытіи, какъ пригласилъ ихъ къ себѣ и оставилъ ихъ ночевать у себя. На слѣдующій день ихъ перевели, однако, въ домъ дьячка, такого человѣка, который, повидимому, никогда и не слыхивалъ объ обязанности приходить на помощь пострадавшимъ; черезъ два дня онъ отправилъ обоихъ спасшихся въ хижину одного туземца, у котораго они одинаково были приняты не особенно радушно. Такимъ-то образомъ они узнали жителей Булуна съ самой непривлекательной стороны, и пребываніе ихъ въ этомъ поселеніи сдѣлалось болѣе сноснымъ лишь со 2-го ноября, когда туда прибылъ Мельвилль и заставилъ этихъ людей лучше относиться къ спасшимся и главное -- давать имъ лучшую пищу. Черезъ нѣсколько дней прибылъ и лейтенантъ Данненхауэръ съ остальными людьми изъ отряда Мельвилля, а этотъ послѣдній, едва только узналъ о прибытіи Нороса и Ниндерманна, тотчасъ же отправился въ путь; къ сожалѣнію, было уже поздно прійдти на помощь Делонгу и его людямъ.
Такова-то, по словамъ Нидерманна и Нороса, послѣдняя глаза печальной исторіи "Жаннетты".
XXIII.
Среди якутовъ.
Иркутскъ, 29-го іюля 1882.
ЕПЕРЬ я снова могу возвратиться къ моему собственному путешествію. Вслѣдствіе общераспространеннаго убѣжденія, что лѣто наступитъ здѣсь особенно рано, я долженъ былъ сократить свое пребываніе въ устьяхъ Лены, хотя мнѣ и хотѣлось остаться тамъ нѣсколько подольше; раздумывать было некогда, такъ какъ мнѣ, во что бы то ни стало, надо было скорѣе пробраться въ Якутскъ, пока безчисленныя рѣки и рѣченки, впадающія въ Лену и слѣдовательно встрѣчающіяся на моемъ пути, не успѣли еще тронуться и сдѣлать всякое сообщеніе невозможнымъ. Такимъ образомъ немалымъ успокоеніемъ для меня было, когда верхоянскій исправникъ, встрѣченный мною на дорогѣ въ Булунъ, удостовѣрилъ, что, если я покину Верхоянскъ 6-го мая, то весь путь успѣю сдѣлать на саняхъ въ 7--9 дней.