Если каждая литература отражаетъ въ себѣ положеніе и историческія судьбы народа, то этотъ отпечатокъ внѣшнихъ обстоятельствъ едва ли обнаруживается гдѣ-либо явственнѣе, чѣмъ въ литературѣ чешской. Передовой стражъ славянства на западѣ, народъ чешскій въ продолженіе первыхъ вѣковъ своей исторіи (IX--XIV) видѣлъ, какъ славянскія племена, стоявшія рядомъ съ нимъ и покрывавшія его границы, мало-помалу уступали напору германской народности, какъ они частью истреблялись германскимъ мечомъ, прокладывавшихъ дорогу нѣмецкимъ колонистамъ, частью добровольно перенимали нѣмецкій языкъ и бытъ и превращались въ яростныхъ нѣмцевъ; онъ видѣлъ, какъ кругомъ его земли осып а лась, такъ сказать, славянская почва, заливаемая нѣмецкою волною, и онъ, наконецъ, остался одинъ, окружонный и съ запада, и съ сѣвера, и съ юга, и отчасти даже съ востока нѣмцами; онъ видѣлъ, онъ чувствовалъ, какъ нѣмцы стремились и на него, какъ имъ нужно стало покончить и съ нимъ, съ этимъ послѣднимъ славянскимъ клиномъ въ разросшемся тѣлѣ Германіи. Борьба за существованіе сдѣлалась главною историческою задачею чешскаго народа. Если онъ не палъ въ. столь неравной борьбѣ, то этимъ онъ обязанъ отчасти выгодамъ своего положенія въ странѣ, которой горы долгое время служили природною защитою, а еще болѣе тому, что начатки просвѣщенія были имъ приняты съ славянскаго востока, а не съ германскаго запада. Но борьба за сохраненіе своей славянской народности должна была поглотить всѣ помыслы, всѣ живыя силы чеховъ, и подчинить себѣ, какъ орудіе, ихъ литературу, также какъ она подчинила себѣ ихъ общественную и политическую жизнь. Нѣтъ литературы, которая такъ мало соотвѣтствовала бы идеалу искусства для искусства. "Ich singe wie der Vogel singt" -- этотъ девизъ менѣе всѣхъ идетъ къ чешской литературѣ и поэзіи. У чеховъ литература и поэзія есть служебное орудіе -- въ настоящее время одно изъ важнѣйшихъ, если не самое важное -- орудіе великой народной мысли: удержать за славянствомъ центръ европейскаго материка, не сдаться нѣмцамъ, покуда быть-можетъ другіе славяне не приспѣютъ на помощь и завершится тысячелѣтняя борьба.
Только на самомъ разсвѣтѣ исторіи, когда опасность отъ Германіи не была такъ близка и славянству въ Чехіи жилось привольнѣе, мы находимъ тамъ поэзію, свободную отъ этихъ постороннихъ заботъ. Но и въ ней уже слышится такое живое сознаніе борьбы за народность, какого нельзя замѣтить нигдѣ въ тогдашней Европѣ. "Не хвально намъ въ нѣмцѣхъ искать правду, у насъ правда по закону святу", говоритъ древнѣйшая поэма чешская, "Любутинъ Судъ". "Пришолъ чужой насильственно въ вотчину и сталъ приказывать чужими словами, и какъ дѣлается въ чужой землѣ съ утра до вечера, такъ пришлось дѣлать нашимъ дѣткамъ и жонамъ" -- этими словами описываетъ Забой нѣмецкое иго, призывая пѣснью своихъ родичей возстать противъ нѣмецкаго полководца Лю дека, этого араба надъ рабами короля". Съ восторгомъ изображалъ чешскій пѣвецъ,-какъ, благодаря Бенешу Германычу, "пришлось нѣмцамъ взвыть и пришлось нѣмцамъ улепетывать и было имъ побитіе!"
"Мужи! да не будетъ отъ васъ скрыто" -- говоритъ старый князь Залабскій, приглашая витязей на турниръ -- "да не будетъ отъ васъ скрыто, по какой причинѣ вы собрались. Храбрые мужи, я хочу узнать, которые изъ васъ для меня пригодны. Во время мира мудро ждать войны: вездѣ намъ сосѣди нѣмцы!"
Стихотворенія, въ которыхъ мы встрѣчаемъ столь ясное пониманіе рокового антагонизма съ нѣмцами, принадлежатъ къ древнѣйшему періоду чешской исторіи. Первыя изъ нихъ, "Любушинъ Судъ" и "Забой", относятся, если не повремени сочиненія, то по содержанію, въ IX вѣку; "Бенешъ Германычъ" и "Любуша и Люборъ" принадлежатъ къ XIII вѣку.
"Любушинъ Судъ" писанъ на пергаменной тетрадкѣ, обличающей глубокую древность, такъ что многіе приписываютъ и самую рукопись ІХ-му или Х-му вѣку. Тетрадка эта была найдена въ 1817 году Іосифомъ Коваржемъ, казначеемъ графа Коллоредо, въ архивѣ замка сего послѣдняго на Зеленой горѣ. "Забой", "Бенешъ Германычъ", "Людиша и Люборъ" (иначе "Турниръ"), вмѣстѣ съ поэмами "Честміръ и Влаславъ", "Ольдрихъ и Болеславъ", "Збигонь", "Ярославъ" и нѣкоторыми небольшими стихотвореніями входятъ въ составъ мелко исписанной пергаменной рукописи, отысканной покойнымъ Ганкою въ 1818 году въ колокольнѣ старой церкви въ Краледворѣ, и потому извѣстной подъ названіемъ "Краледворской Рукописи". Это сборникъ стихотвореній, писанный около 1280 года и котораго нумерація показываетъ, что до насъ дошло менѣе 1/7 его части. Это одно достаточно свидѣтельствуетъ о богатствѣ поэзіи, процвѣтавшей въ Чехіи въ первую пору ея исторической жизни.
Во враждѣ своей къ чешской народности, не всегда разборчивые на средства нѣмцы старались набросить тѣнь подозрѣнія на подлинность и "Любушина Суда" и "Краледворской Рукописи". Сущность ихъ аргументовъ заключалась, собственно, въ одномъ: какъ-молъ могли славяне, народъ грубый и къ цивилизаціи неспособный, имѣть, да еще въ столь древнюю пору, такія превосходныя поэмы, которыя, пожалуй, лучше нѣмецкихъ твореній того времени! Но, какъ водится, аргументъ этотъ облекался въ разные учоные доводы. Труды Шафарика и Палацкаго, Томка и Иречка устранили всѣ эти злонамѣренныя нападки и поставили подлинность "Любушина Суда" и "Краледворской Рукописи" выше всякаго сомнѣнія. Впрочемъ, подобное сомнѣніе было столь же нелѣпо, какъ раздававшіяся нѣкогда и у насъ возраженія противъ подлинности "Слова о полку Игоревѣ". Въ ту пору, когда найдены "Слово", также какъ "Любушинъ Судъ" и "Краледворская Рукопись", свѣдѣнія о древнемъ языкѣ и бытѣ славянъ были таковы, что для поддѣлки подобныхъ произведеній требовался бы не только изумительный геній поэта, но и даръ провидѣнія открытій, сдѣланныхъ наукою лишь въ послѣднія десятилѣтія.
"Любушинъ Судъ" и стихотворенія "Краледворской Рукописи" представляютъ много сходнаго съ народными эпическими пѣснями, которыя и нынѣ еще поются у сербовъ и болгаръ. Но мы едва ли можемъ причислить эти произведенія чешскаго эпоса непосредственно къ области такъ-называемой народной поэзіи. Нѣтъ, они относятся къ тому періоду творчества, когда народная пѣснь и поэзія художественная еще не отдѣлялись. Кто рѣшитъ, принадлежатъ ли рапсодіи Гомера къ народной поэзіи или въ художественной литературѣ? Такъ точно и эти древнія чешскія творенія. Въ тѣ первобытныя эпохи были у всѣхъ почти народовъ особые пѣвцы по ремеслу (рапсоды, барды, скальды и т. д.). Ихъ потомковъ мы находимъ въ нынѣшнихъ сербскихъ гуслярахъ, малороссійскихъ бандуристахъ, сказителяхъ нашего Сѣвера. Но между тѣми "соловьями стараго времени" и нынѣшними пѣвцами та громадная разница, что эти послѣдніе ограничены тѣснымъ кругомъ сельской жизни и, съ изсякновеніемъ творчества, большею частью только повторяютъ довольно плохо сохраняемые въ памяти остатки старинныхъ пѣсенъ; а въ первобытныя эпохи -- рапсодъ былъ спутникъ, нерѣдко другъ и совѣтникъ князя, представитель высшихъ общественныхъ интересовъ и высшей мудрости въ странѣ. Что княжескіе пѣвцы имѣли нѣкогда и у славянъ такое же значеніе, какъ въ первобытныя эпохи Греціи, Германіи, Скандинавіи и т. д., на то есть достовѣрныя указанія; и къ произведеніямъ этихъ-то пѣвцовъ мы относимъ, какъ "Слово о Полку Игоревѣ", такъ и "Любушинъ Судъ" и стихотворенія "Краледворской Рукописи". Оттого-то въ нихъ и совмѣщается характеръ непосредственной народной поэзіи съ несомнѣнными признаками художественной отдѣлки.
"Любушинъ Судъ", "Забой" и "Честміръ и Влаславъ" переносятъ насъ въ эпоху язычества. Въ первомъ изображается распря, бывшая поводомъ къ призванію на престолъ Премысла, родоначальника первой династіи чешскихъ государей. "Забой" воспѣваетъ побѣду, освободившую Чехію отъ вторженія нѣмецкихъ войскъ при Карлѣ Великомъ или одномъ изъ его преемниковъ. Въ поэмѣ "Честміръ и Влаславъ" описывается борьба пражскаго князя Неклана съ княземъ племени лучанъ (въ сѣверо-западной части Чехіи) Владиславомъ, борьба кончившаяся смертію Властислава и торжествомъ пражскаго государя надъ племенной усобицей. Эти три поэмы единственные литературные памятники до-христіанскаго времени у славянъ. О поэтическихъ красотахъ ихъ мы не будемъ распространяться; ихъ почувствуетъ всякій, кто прочтетъ эти стихотворенія, помѣщонныя въ настоящей книгѣ цѣликомъ. Но чего нельзя передать въ переводѣ -- это чудная простота и сила древняго поэтическаго языка, въ которомъ каждое слово отчеканено съ выразительностію и отчетливостью, какія можно найти только у величайшихъ художниковъ. Форма въ "Любушиномъ Судѣ" -- 10-ти сложный эпическій стихъ, господствующій понынѣ въ сербскомъ народномъ эпосѣ; тотъ же размѣръ преобладаетъ и въ "Забоѣ" и въ "Честмірѣ и Влаславѣ", но мѣстами переходитъ въ вольный стихъ, уподобляющійся поэтической прозѣ "Слова о Полку Игоревѣ". Любопытно, что въ этихъ поэмахъ замѣтны слѣды такъ-называемой аллитераціи (созвучія), составляющей также особенность древнѣйшей германской и скандинавской поэзіи {Къ примѣрамъ аллитераціи, которые приводитъ г. Прочекъ, прибавимъ слѣдующіе стихи изъ "Честміра и Власлава":
Вз радова се Во ймиръ велевеле
Взв ола съ скалы гл асемъ въ лѣсѣ гл учнымъ: