Незъярьте се, бози, свему сл узѣ,
Ежъ не пали обѣть въ днешнѣмъ сл унци! и т. д.}.
Поэма "Ольдрихъ и Болеславъ", отъ которой уцѣлѣлъ только конецъ, относится въ событію 1004 года: въ ней изображено освобожденіе Праги отъ войска Болеслава Храбраго; "Бенешъ Германычъ" описываетъ побѣду надъ саксонцами, одержанную въ 1203 году, "Ярославъ" -- освобожденіе Моравіи отъ нашествія татаръ въ 1241 году. Самая поэма "Ярославъ" сочинена въ концѣ XIII вѣка. Она есть послѣдній плодъ чистаго славянскаго эпоса въ Чехіи. Рука сочинителя-художника здѣсь особенно явственна. Въ "Ярославѣ" мы видимъ уже полное господство христіанской стихіи; но замѣчательно, что поэтъ относится къ христіанскому Богу почти въ тѣхъ же выраженіяхъ, какъ его предшественники къ богамъ языческимъ. Сравнимъ слѣдующія два мѣста: "Нужна жертва богамъ", говоритъ въ языческой поэмѣ Честміръ въ отвѣтъ Войміру, предлагавшему отложить жертвоприношеніе до конца битвы: "нужна жертва богамъ, мы и такъ ныньче поспѣемъ на враговъ. Садись сейчасъ на быстрыхъ коней, пролети лѣса оленьимъ скокомъ туда, въ дубраву. Тамъ въ сторонѣ отъ дороги скала любезная богамъ. На ея вершинѣ принеси жертву богамъ, богамъ своимъ спасамъ, за побѣду позади, за побѣду впереди. Пока... подымется солнце надъ верхушками лѣсными, придетъ и войско туда, гдѣ твоя жертва повѣетъ въ столпахъ дыма, и поклонится все войско, идя мимо... Горѣла жертва; и приближается войско, идутъ одинъ за однимъ, неся оружье. Каждый, идя кругомъ жертвы, возглашалъ богамъ славу..."
А въ "Ярославѣ" описывается, какъ христіане, окружонные татарами и умирая отъ жажды подъ палящимъ зноемъ, думали было о сдачѣ. Но тутъ къ нимъ обращается Вратиславъ: "Постыдитесь, мужи, такихъ рѣчей. Если мы погибнемъ отъ жажды на этомъ -холму, такая смерть будетъ Богомъ назначена, а сдадимся мечу нашихъ враговъ -- сами совершимъ надъ собой убійство. Мерзость предъ Господомъ -- рабство, грѣхъ въ рабство отдать добровольно шею. За мной пойдите, мужи, кто такъ думаетъ, за мной въ престолу Матери Божіей". Идетъ за нимъ множество къ святой часовнѣ: "Встань, о Господи, въ своемъ гнѣвѣ и возвыси насъ надъ врагами. Услышь голоса, что въ тебѣ взываютъ. Окружены мы лютыми врагами; освободи насъ отъ сѣтей свирѣпыхъ татаръ и дай влагу нашихъ утробамъ. Громогласную жертву мы тебѣ воздадимъ. Погуби въ земляхъ нашихъ врага, истреби его во вѣки, во вѣки вѣковъ!"
Въ этихъ словахъ Вратислава, обѣщающаго Богу громогласную жертву, намъ слышится отзвукъ той эпохи, когда славянинъ, идя вокругъ языческой жертвы, возглашалъ славу своимъ древнимъ богамъ: даже выраженія поэтовъ въ обоихъ случаяхъ одни и тѣ же.
Поэма объ Ярославѣ представляетъ еще любопытную черту. Ея сочинитель какъ бы не знаетъ различія церковнаго, уже отдѣлявшаго западную Европу отъ восточной. Онъ говоритъ о великой побѣдѣ татаръ надъ христіанами, о томъ, какъ послѣ этой побѣды они "наложили на христіанъ дань великую, подчинили себѣ два царства, старый Кіевъ и Новгородъ пространный" {Это упоминовеніе о Новгородѣ дало поводъ къ довольно странному толкованію. Защищая "Краледворскую Рукопись" отъ нѣмецкихъ придирокъ, въ ней ничего не щадившихъ, г. Иречекъ зашолъ въ настоящемъ случаѣ слишкомъ далеко въ своемъ стараніи доказать ея историческую достовѣрность. Его смутило то, что Новгородъ не былъ царствомъ и не былъ покоренъ татарами, и потому онъ съ восхищеніемъ указываетъ въ русской лѣтописи извѣстіе о взятіи татарами Новгорода-Волынскаго. "Вотъ, говоритъ онъ, тотъ Новгородъ, о которомъ упомянулъ сочинитель "Ярослава": вашъ поэтъ вѣренъ исторической истинѣ". Тутъ не принято во вниманіе только одно, что эпическая поэма не есть дипломатическій документъ. Очевидно, что поэтъ слышалъ о покореніи Руси татарами; а Русь того времени, какъ ему было извѣстно, состояла изъ двухъ главныхъ частей: Кіевской и Новгородской. Вотъ онъ и говоритъ, что татары подчинили себѣ старый Кіевъ и Новгородъ пространный. Послѣднее выраженіе указываетъ прямо на то, что рѣчь идетъ о великомъ Новгородѣ, а не о такомъ ничтожномъ городѣ, какъ Новгородъ-Волынскій. Поэтъ слышалъ несомнѣнно этотъ титулъ: великій Новгородъ, и не будучи знакомъ съ подробностями отношеній русскихъ городовъ, понялъ его, какъ видно, въ матеріальномъ смыслѣ величины его окружности или его владѣній. Оттого-ю онъ и написалъ, съ тою точностью выраженій, какою отличается эпическій языкъ древнихъ чешскихъ поэмъ -- Новгородъ пространный. }. Читая это съ понятіями нашего вѣка, мы тутъ не находимъ ничего особеннаго. Но надобно вспомнить, что это говорилъ чешскій поэтъ XIII столѣтія, эпохи крестовыхъ походовъ и апогея римскаго владычества. Если бы вторженіе татаръ въ Европу описывалъ въ XIII вѣкѣ поэтъ изъ западныхъ народовъ, то онъ едва ли рѣшился бы назвать русскихъ, наравнѣ съ своими единовѣрцами, просто-на-просто христіанами, ибо для западнаго человѣка того времени послѣдователи восточной церкви были -- невѣрные, немногимъ лучше язычниковъ.
Съ "Ярославомъ" мы прощаемся съ самобытною славянскою поэзіею въ Чехіи и переходимъ въ періодъ подражанія. Подражательность проявляется и въ формѣ и въ содержаніи. Риѳмованныя строчки замѣняютъ народный славянскій стихъ, сюжеты средневѣковой западной литературы, свѣтской и духовной, изгоняютъ, родныя темы. Такова чешская литература XIV вѣка. Въ ней мы находимъ я мистеріи, въ родѣ тѣхъ, которыя игрались тогда на западѣ, какъ "Мастичкарь", т.е.продавецъ мазей, и "Гробъ Божій", не безъ таланта передѣланные на чешскій языкъ рыцарскіе романы въ стихахъ, какъ "Александріада", "Тристрамъ", "Тандаріасъ и Флорибелла" и даже оригинальный романъ въ прозѣ -- "Ткадлечекъ", легенды въ стихахъ и прозѣ, изъ которыхъ самая замѣчательная, жизнь св. Екатерины, принадлежитъ еще къ XIII столѣтію, басни, множество аллегорическихъ и нравоучительныхъ стихотвореній. Вся эта довольно обширная литература представляется намъ теперь безжизненною и не имѣетъ уже интереса. Но не смотря на это подражаніе литературнымъ образцамъ современнаго запада, сознаніе славянской народности не умирало въ Чехіи; напротивъ того, оно закипѣло еще сильнѣе подъ гнетомъ иностранныхъ вліяній; отпоръ нѣмецкому элементу сталъ входить въ число прямыхъ задачъ литературной дѣятельности. Въ первый разъ задачу эту поставилъ себѣ сознательно авторъ замѣчательнаго произведенія, которое стоитъ на порогѣ XIII и XIV вѣка. Это -- хроника въ стихахъ, по недоразумѣнію получившая названіе Далимиловой. Авторъ ея, настоящее имя котораго неизвѣстно, былъ чешскій рыцарь; онъ писалъ между 1282 и 1314 годомъ. До него лѣтописи писались въ Чехіи монахами на латинскомъ языкѣ; онъ рѣшился передать ихъ содержаніе по-чешски, дабы каждый могъ узнать прошлое своего народа и "прилежалъ своему языку", имѣя передъ глазами "честь своей земли и лесть ея непріятелей". Вся книга направлена противъ той пагубной для славянства политики, которая заставляла послѣднихъ чешскихъ королей изъ Премысловой династіи покровительствовать нѣмецкимъ колоніямъ, давать имъ привиллегіи, ввѣрять должности нѣмцамъ и тѣмъ вселять въ самихъ чехахъ охоту становиться нѣмцами. Нами приведенъ выше извѣстный стихъ "Любушина Суда": "нехвально въ нѣмцахъ искать правды". Послушаемъ теперь, какъ авторъ хроники парафразируетъ ученіе чешской пророчицы:
"Если вами владѣть будетъ чужеземецъ, то языкъ вашъ не долго продержится. Горько между чужими, а среди своихъ утѣшится и скорбящій. Чешское хотя и шершаво, однако не плѣняйся чужеземнымъ, чешская голова. Скорѣе змѣя согрѣется на льду, чѣмъ нѣмецъ пожелаетъ чеху добра. Гдѣ народъ единъ, такъ онъ и славенъ!" Этотъ взглядъ проводится черезъ всю книгу.
Такъ, между прочимъ, разсказавъ о королѣ Вячеславѣ II, что онъ дозволилъ панамъ творить насиліе и захватывать имѣнія сиротъ, авторъ выставляетъ, что Богъ, въ вару за этотъ грѣхъ, наслалъ на него помраченіе: "онъ сталъ пускать въ свой совѣтъ нѣмцевъ и ихъ во всемъ держаться. То было явное знаменіе великаго Божьяго гнѣва, что умъ его одурѣлъ до такой степени, что онъ взялъ себѣ въ друзья враговъ". Кончаетъ авторъ свою хронику совѣтами чешскимъ панамъ: "Совѣтую вамъ, будьте себѣ на умѣ, не пускайте въ землю иностранцевъ. Если вы не будете въ этомъ разсудительны, то самъ топоръ обтешетъ для себя топорище. Совѣтую вамъ, если дѣло зайдетъ о выборѣ короля, не ходите сквозь лѣсъ за кривымъ деревомъ. Что я подъ этимъ разумѣю, самъ пойми: выбирай своего, не бери изъ чужого народа. Помни, чему тебя учила Любуша, которая никогда не обманывалась въ своемъ словѣ."
Что трудъ чешскаго автора достигалъ своей дѣли въ средѣ тогдашняго общества, тому лучшимъ доказательствомъ служитъ извлеченіе изъ его хроники, сдѣланное прозою въ 1437 году, подъ заглавіемъ: "Краткая выборка изъ чешскихъ хроникъ, къ предостереженію вѣрныхъ чеховъ". Вотъ первыя слова этой "выборки": "Чехи должны тщательно стараться и всемѣрно остерегаться, чтобы не попасть подъ управленіе чужого народа и особливо нѣмецкаго; ибо, какъ доказываютъ чешскія лѣтописи, этотъ народъ наизлѣйшій въ нанесеніи ударовъ языку {Слово "языкъ" въ старинныхъ чешскихъ памятникахъ, какъ к у насъ, употреблялось въ смыслѣ "народности".} чешскому и славянскому. Со всевозможнымъ тщаніемъ онъ постоянно съ этою цѣлію работаетъ и всякими способами и хитростями старается о томъ, какъ бы уничтожить этотъ языкъ, употребляя къ тому всякія средства и козни" и т. д.