Во второй половинѣ XIV вѣка представителемъ чешской поэзія является Смилъ Фляшка изъ Пардубицъ, одинъ изъ знатнѣйшихъ членовъ чешскаго дворянства (ум. 1403). Онъ былъ авторомъ разныхъ аллегорическихъ и нравоучительныхъ стихотвореній. Этотъ родъ поэзіи, наименѣе поэтическій изъ всѣхъ, кажется особенно соотвѣтствовалъ тогдашнему настроенію умовъ въ Чехіи. Въ то время началъ выдвигаться церковный вопросъ, вскорѣ поглотившій всѣ умственныя и общественныя силы чешскаго народа. Предвѣстникомъ этой новой эпохи былъ Ѳома Щитный, замѣчательнѣйшій чешскій писатель XIV вѣка, оставившій обширныя сочиненія религіознаго и философскаго содержанія (родился около 1330, умеръ около 1400 года). Онъ первый рѣшился писать на народномъ языкѣ о богословскихъ и философскихъ предметахъ, которые до того времени, будучи излагаемы не иначе какъ по латыни, оставались достояніемъ учонаго сословія. Подъ перомъ Щитнаго чешская проза достигла съ перваго разу замѣчательной ясности и точности въ передачѣ отвлеченныхъ понятій, безъ насилія духу языка: въ этомъ отношеніи Щитный можетъ считаться писателемъ образцовымъ. Нѣтъ сомнѣнія, что его сочиненія, популяризуя вопросы, въ ту пору всего болѣе занимавшіе человѣчество, способствовали религіозному движенію, которое вслѣдъ затѣмъ охватило Чехію.
Движеніе это извѣстно подъ именемъ гуситскаго. Оно заключало въ себѣ и освобожденіе церкви отъ оковъ Рима и политическую революцію, избавившую чешскую народность отъ преобладанія германизма, постепенно, въ продолженіе ХІІІ-го и XIV-го столѣтій, всасывавшагося въ Чехію при пособіи правительства и аристократіи и грозившаго поглотить тамъ славянскую стихію, какъ это случилось въ сосѣдней Силезіи. Славная борьба, открытая на духовномъ полѣ Гусомъ, ознаменованная безпримѣрными побѣдами Жижки и Прокопа надъ ополченіями всей католической Европы и завершонная блестящимъ царствованіемъ народнаго избранника Подѣбрада, потребовала отъ чешскаго народа напряженія силъ, умственныхъ и матеріальныхъ, какое едва ли приходилось испытать другому изъ европейскихъ народовъ. Трудно характеризовать спокойнымъ историческимъ слогомъ то настроеніе, которое овладѣло тогда чехами и одно могло дать имъ устоять противъ всего запада. Намъ нужно обратиться къ памятнику того времени. Вотъ подлинныя слова изъ устава, принятаго чехами, которые, подъ предводительствомъ Жижки, ополчились на защиту своей страны и своей вѣры:
"Милостію и щедротою Отца и Господа Бога всемогущаго увѣровавъ и пріявъ просвѣщеніе истинной и непреложной правды и закона Божія .. и будучи побуждаемы духомъ благимъ, зная и разумѣя, что всѣ вещи міра сего преходящи и тлѣнны, но истина Господа Іисуса Христа, Бога всемогущаго, остается во вѣки: того ради мы, братъ Іоаннъ Жижка отъ Чаши {Въ Чехіи существовалъ обычай принимать дворянскій титулъ съ частицею з ъ, соотвѣтствующею нѣмецкому von. Жижка замѣнилъ свой титулъ "въ Троцнова", титуломъ "въ Калиху", такъ-какъ чаша для причащенія была символомъ гуситства.} и прочіе гетманы, паны, рыцари, дворяне { Паны въ Чехіи означали членовъ высшей аристократіи, магнатовъ; мелкіе дворяне назывались: паноши; мы переводимъ это названіе словомъ -- дворяне. }, бургомистры, городскіе совѣтники и всѣ общины, панскія, рыцарскія, дворянскія и городскія, мы... намѣреваемся, помощію Божіею и общественною, за всякіе безпорядки карать, бить и наказывать, сѣчь, убивать, рубить, вѣшать, топить, жечь и мстить всякаго рода местью, каковыя кары подобаютъ злымъ по закону Божіему, не изъемля никого, какого бы сословія ни было, ни мужчины, ни женщины. И если мы будемъ соблюдать вышеписанныя спасительныя правила, то Господь Богъ пособитъ намъ своею святою милостью и помощью. Ибо такъ надлежитъ дѣлать для Божьяго боя и жить добродѣтельно, по христіански, въ любви и страхѣ божіемъ, возлагая упованіе на Бога и ожидая отъ него вѣчной награды. И мы просимъ васъ, любезныя общины во всѣхъ краяхъ, князей, пановъ, рыцарей, дворянъ, мѣщанъ, ремесленниковъ, работниковъ, поселянъ и всякаго званія людей, а въ особенности вѣрныхъ чеховъ, принять нашъ уставъ и помочь намъ его исполнить. А мы за-то хотимъ стоять и мстить за васъ, ради Господа Бога и ради его святаго распятія, для освобожденія истины закона Божьяго и ея возвеличенія, для пособленія вѣрнымъ сынамъ святой церкви, въ особенности изъ народа чешскаго и славянскаго, и всего христіанства, и для уничиженія еретиковъ, лицемѣровъ и развратниковъ, дабы Господь Богъ всемогущій соизволилъ дать намъ и вамъ свою помощь и одолѣніе надъ врагами своими и нашими и ратовалъ бы за насъ съ вами своею мощію и не лишилъ насъ своей святой милости. Аминь."
При такомъ настроеніи въ народѣ можетъ ли остаться мѣсто художественному творчеству, поэзіи? Поэзія чешская въ гуситскій періодъ ограничивалась церковнымъ гимномъ и военнымъ маршемъ. Иногда излагались стихами богословскія пренія и историческіе эпизоды. Прозаическая литература получила большіе размѣры; Гусъ установилъ правила чешскаго правописанія и грамматики, но вся литература эта служила исключительно интересамъ дня: проповѣди, масса сочиненій по богословской и юридической части, историческія записки, необходимыя для практическихъ цѣлей книги о военномъ строѣ, о хирургія и т. д.,-- вотъ главное ея содержаніе. Она имѣетъ высокое значеніе историческое, во никакого художественнаго. Важнѣйшіе чешскіе писатели этого времени были: Гусъ (особенно замѣчательны его письма), Янъ Прибранъ, Янъ Рокицана, Петръ Хелчицкій (писатели богословскіе), Лаврентій Брезова (авторъ обширныхъ историческихъ сочиненій), Цтиборъ Товачовскій и Викторинъ Корнелій Вшегордъ (писатели юридическіе).
XVI столѣтіе называется обыкновенно "золотымъ вѣкомъ" чешской литературы. Если такое названіе заслуживается хорошимъ слогомъ и плодовитостью, то дѣйствительно этотъ періодъ можетъ быть названъ золотымъ вѣкомъ. Языкъ чешскій достигъ замѣчательной степени обработки; спокойствіе, наступившее послѣ гуситскихъ бурь, давало досугъ заниматься литературой, а живой интересъ къ вопросамъ религіи и науки, завѣщанный эпохою борьбы, которая велась за свободу вѣры, устремлялъ вниманіе чешскихъ писателей на всѣ отрасли знанія, тому времени доступнаго. Но напряженіе силъ предъидущей поры явно истощило народъ чешскій: не смотря на досугъ, на высокую степень образованности, на ясное сознаніе народности, творчества въ немъ уже не было. Этотъ "золотой вѣкъ" Чехіи не произвелъ ни одного памятника замѣчательнаго. Вся тогдашняя литература можетъ быть характеризована немногими словами: прекрасный языкъ, посредственность и скука.
Поэзія ограничивалась по прежнему переложеніемъ псалмовъ, церковными гимнами и пьесами дидактическаго содержанія. Лучшимъ стихотворцемъ этого времени признается Симеонъ Ломницкій. Изъ прозаическихъ писателей назовемъ главнѣйшихъ: Бартошъ и Сикстъ изъ Оттерсдорфа, оба авторы мемуаровъ, Вячеславъ Гаекъ, составитель чешской хроники, Іоаннъ Благославъ, авторъ чешской грамматики и исторіи секты чешскихъ братій, Даніилъ Велеславннъ, авторъ разныхъ историческихъ сочиненій, Матвѣй Гозіусъ, переведшій на чешскій языкъ "Московскую Хронику" Гваньина, Хрисхофъ Гарантъ изъ Потницъ, описавшій свое путешествіе по святыхъ мѣстамъ, Адамъ Залужанскій, авторъ сочиненій по естественнымъ наукамъ и медицинѣ.
XVII вѣкъ, при своемъ наступленіи, предвѣщалъ, казалось, чехамъ дальнѣйшее развитіе этой обильной литературною и научною дѣятельностью эпохи. Выдвинулись тогда писатели, какъ Карлъ Жеротинъ и Амосъ Коменскій, которые, по глубинѣ ума, а послѣдній и по поэтическому таланту, превышали лучшихъ представителей такъ-называемаго "золотого вѣка". Вдругъ все это оборвалось. Слишкомъ истощенный борьбою гуситской эпохи, чешскій народъ не въ силахъ былъ вновь сопротивляться нахлынувшему на него ополченію западной Европы. Одна проигранная битва (1620 г.) рѣшила теперь его судьбу. Онъ отдался побѣдителю, и этотъ побѣдитель -- австріецъ -- сдѣлался палачехъ. Мало было казни передовыхъ людей Чехіи; мало было религіознаго насилія, заставившаго выселиться за границу цѣлую треть ея населенія; мало было систематическаго опустошенія чешской земли; побѣдитель захотѣлъ лишить ее даже воспоминанія своей прежней жизни, даже возможности возрожденія. Началось неслыханное въ христіанскомъ мірѣ, сознательное и систематическое истребленіе цѣлой письменности. Руководителями дѣла были іезуиты, исполнителями -- австрійскіе солдаты и полиція. Вотъ свидѣтельство человѣка, котррый принадлежалъ самъ къ іезуитскому ордену (Бальбина): "Было время, когда я былъ ребенкомъ, вскорѣ послѣ бѣлогорской побѣды, когда вегъ и всякаго рода книги, писанныя на чешскомъ языкѣ, по этому одному признавались за еретическія и сочиненныя еретиками, а потому онѣ безъ всякаго разбора, были ли то книги хорошія или дурныя, полезныя или безполезныя, отыскивались для преданія пламени. Вытащенныя изъ угловъ въ домахъ или вырванныя изъ рукъ, книги эти раздирались и бросались въ костры, въ разныхъ мѣстахъ устроенные (какъ, между прочимъ, я помню, что это было сдѣлано въ Прагѣ на площади). Хвалю усердіе въ религіи; но не безъ мѣры. Между тѣмъ извѣстно, какъ передавали мнѣ самые участники дѣла, что почти всегда книги бросались въ огонь даже безъ того, чтобы въ нихъ заглянули. Такую же заботу прилагали и валлонскіе солдаты, въ особенности тѣ, которые состояли подъ начальствомъ Букоя, чтобы жечь всѣ книги, какія попадались имъ въ Богеміи".
Приводя эти слова іезуита, Добровскій (католическій аббатъ) прибавляетъ: "Что бы сказалъ Бальбннъ, если бы онъ видѣлъ тѣ неистовства, которыя творили его товарищи по ордену съ чешскими книгами послѣ его смерти! Индексы (списки осужденныхъ на истребленіе книгъ) 1729 и 1749 года, равно какъ пражскій индексъ 1767 года, суть краснорѣчивыя доказательства того, превосходящаго всякое воображеніе, невѣжества инквизиторовъ, въ продолженіе столькихъ лѣтъ старавшихся, хотя безплодно, задушить въ Чехіи здравый человѣческій разумъ".
Это продолжалось даже послѣ уничтоженія ордена іезуитовъ (упраздненнаго въ 1773 году). Еще въ 1780 году жандармы отыскивали по всѣмъ краямъ Богеміи чешскія книги и предавали истребленію.
Въ продолженіе этихъ ужасныхъ 160 лѣтъ никакая умственная дѣятельность на чешскомъ языкѣ не была, разумѣется, возможна. Чешскіе писатели прежняго времени, пережившіе бѣлогорскую битву и успѣвшіе спастись за границу, продолжали, болѣе изъ патріотизма, чѣмъ для практической пользы своихъ соотечественниковъ, писать и печатать книги по-чешски, но по неволѣ прибѣгали чаще къ языку латинскому, на которомъ ихъ могла выслушивать Европа. Когда же умеръ послѣдній изъ этихъ писателей-эмигрантовъ, Коменскій (онъ скончался въ 1671 году), то некому было смѣнить это поколѣніе, такъ-какъ въ самой Чехіи умственная жизнь была убита. Убитою казалась и самая народность чешская. Массы нѣмецкихъ колонистовъ заняли опустошенную и покинутую туземцами страну. Конфискованныя у чеховъ-протестантовъ имѣнія были розданы нѣмцамъ и разнымъ иностранцамъ, служившимъ при австрійскомъ дворѣ. Чешскій языкъ палъ на степень мужицкаго просторѣчія. Когда, въ XVIII вѣкѣ, вновь пробудились въ Богеміи умственные интересы, органомъ ихъ сталъ языкъ нѣмецкій; во второй половинѣ прошлаго столѣтія Прага считалась однимъ изъ центровъ нѣмецкой интеллигенціи. Въ то же время рядъ законодательныхъ мѣръ, принятыхъ между 1770 и 1780 годами, окончательно изгналъ чешскій языкъ изъ присутственныхъ мѣстъ и училищъ; безъ знанія нѣмецкаго языка нельзя было поступить даже въ ремесленный цехъ. Средства, принятыя тогда противъ чешскаго языка, были, по замѣчанію современника Пельцеля, почти тѣ же, какія употреблены были послѣ бѣлогорской битвы для обращенія чеховъ-протестантовъ въ католицизмъ, и которыя дѣйствительно приведи къ тому, что въ 50 лѣтъ вся Богемія сдѣлалась католическою. "Изъ сего, прибавляетъ этотъ авторъ (должно замѣтить, что Пельцель былъ чехъ-патріотъ), можно съ вѣроятностью заключить, что современемъ Богемія въ отношеніи въ языку будете находиться въ томъ же положеніи, въ какомъ находятся нынѣ Саксонія, Бранденбургія и Силезія, гдѣ въ настоящее время господствуетъ исключительно нѣмецкій языкъ и гдѣ отъ славянскаго языка ничего другого не осталось, какъ названія городовъ, деревень и рѣкъ."