Точно так же строит Бём свою критику второго аргумента Маркса. Маркс говорит: закон ценности управляет движением цен, ибо уменьшение или увеличение необходимого для производства рабочего времени вызывает понижение или повышение цены производства (III 1, с. 152 и 154 рус. перев.). Но Бём опускает условие, при котором Маркс выставляет это положение. А именно, Маркс говорит: «Каким бы образом первоначально ни устанавливались и ни определялись цены различных товаров в их взаимных отношениях, их движением управляет закон ценности». Бём не замечает этого и упрекает Маркса, будто бы он не принял во внимание, что труд является одним из оснований, определяющих цены, но не единственным, как того требует его теория. Это-де такая бросающаяся в глаза погрешность мысли, что странно, как она ускользнула от самого Маркса. Но Маркс, между прочим, в цитированном месте не хочет сказать ничего другого, кроме того, что изменения в затратах труда влекут за собой изменения цен и что, следовательно, раз даны цены, то они движутся сообразно с изменениями производительной силы труда. Недосмотр здесь всецело на стороне Бёма; ему достаточно было бы привести цитату полностью, чтобы избавить себя от труда возражать Марксу.

Более существенное значение имеют, однако, те возражения, которые Бём выдвигает против выводов Маркса в дальнейшем. Маркс рассматривает превращение ценности в цену производства, как исторический процесс; Бём делает из этого «третий аргумент», который он формулирует следующим образом: по Марксу закон ценности господствует всецело и безраздельно над товарообменом на известных первоначальных стадиях, на которых ещё не произошло превращения ценностей в цены производства. Однако, эта мысль у Маркса якобы не развита вполне отчётливо, а переплетена с прочим изложением.

Условия, необходимые для того, чтобы товары обменивались по их ценностям, изложены у Маркса так. Он предполагает, что рабочие владеют средствами производства, работают в среднем одинаковое время и с одинаковой интенсивностью и непосредственно обмениваются друг с другом своими товарами. В таком случае, двое рабочих в течение одного дня своим трудом придали бы своему продукту одинаковое количество новой ценности, но продукты каждого имели бы различную ценность, смотря по количеству труда, уже овеществлённого в орудиях производства. Эта последняя часть ценности представляла бы постоянный капитал капиталистического хозяйства; часть вновь созданной ценности, затраченная на средства существования рабочего, — переменный капитал; остальная часть вновь созданной ценности — прибавочную ценность, которая, в данном случае, принадлежала бы рабочему. Оба рабочих получили бы, таким образом, — за вычетом возмещённой им части постоянного капитала, который они авансировали, — равные ценности; отношение части, представляющей прибавочную ценность, к ценности средств производства, — что соответствует капиталистической норме прибыли, — было бы у обоих различно. Но так как каждому из них в обмене возмещается ценность средств производства, то это обстоятельство для них совершенно безразлично.

«Итак, обмен товаров по их ценностям или приблизительно по их ценностям соответствует гораздо более низкой ступени, чем обмен по ценам производства, для которого необходима известная высота капиталистического развития… Таким образом, независимо от господства закона ценности над ценами и движением цен, безусловно правильно рассматривать ценности товаров, не только как теоретическое, но и как историческое prius по отношению к ценам производства. Это относится к таким экономическим отношениям, когда средства производства принадлежат самому рабочему, а такое положение свойственно и в древние и в новейшие (modern) времена хозяйству крестьянина, обрабатывающего собственным трудом принадлежащую ему землю, и ремеслу. Это согласуется и с тем высказанным нами ранее взглядом, что развитие продуктов в товары имеет своим источником обмен между различными общинами, а не между членами одной и той же общины. Это справедливо не только для такого первобытного состояния, — это остаётся справедливым и для позднейших отношений, основанных на рабстве и крепостничестве, для цеховой организации ремесла, пока средства производства, закреплённые в каждой отрасли производства, лишь с трудом могут быть перенесены из одной сферы в другую, и потому различные сферы производства относятся друг к другу до известной степени так же, как разные страны или коммунистические общины» 23.

Против этих соображений Бём выдвигает серьёзнейшие «сомнения внутреннего и внешнего свойства». Он полагает, что они логически неправильны и противоречат опыту. Чтобы показать это, Бём подставляет цифры в приведённый Марксом пример. Он это проделывает следующим образом. Рабочий I представляет отрасль производства, которая требует технически относительно более ценных средств производства; для их изготовления, положим, требуется пять лет; следующий год уходит на изготовление продукта. Положим, что рабочий сам изготовляет средства производства; в таком случае он только спустя шесть лет получит возмещение за свой труд. Рабочий II, напротив, того, в течение месяца справляется с изготовлением конечного продукта и необходимых для этого средств производства и поэтому уже через месяц получает выручку за свой продукт. Это различие во времени получения платы за труд совсем не принято в расчёт в гипотезе Маркса, тогда как отсрочка на долгие годы понесённых трудовых затрат также является обстоятельством, требующим компенсации. Различные отрасли производства, полагает Бём, не всем производителям одинаково доступны; области, требующие более значительного капитала, открыты для всё убывающего меньшинства. В виду этого, предложение в последних отраслях испытывает известное ограничение, благодаря которому цены продуктов, в конце концов, поднимаются выше относительного уровня тех отраслей, где не существует этого одиозного побочного условия — ожидания. Маркс сам, якобы, чувствовал, что здесь обмен по ценностям приведёт к несообразностям. Он отметил это в той форме, что равная прибавочная ценность выражается в неравных нормах прибыли. Теперь возникает вопрос, почему это неравенство не сглаживается так же, как и в капиталистическом обществе, путём конкуренции. На это Маркс отвечает, что для двух рабочих имеет существенное значение лишь то, что они, за вычетом ценности авансированных постоянных элементов, получают за равное рабочее время равные ценности, тогда как различие норм прибыли для них не играет роли, так же, как для современного наёмного рабочего не играет роли, в какой норме прибыли выражается выжатое из него количество прибавочной ценности.

Однако, по мнению Бёма, это сравнение ошибочно. Ибо современный рабочий не получает прибавочной ценности, те же два рабочих её получают. Поэтому, им не безразлично, какой мерой она им отмеривается: по масштабу ли понесённого труда, или по масштабу авансированных средств производства. Неравенство норм прибыли нельзя, следовательно, объяснить тем, что высота прибыли является для участников чем-то совершенно безразличным.

Последние фразы могут служить классическим образцом Бёмовской полемики. Он совершенно оставляет без внимания действительную аргументацию противника, а в качестве последней приводит пример, взятый для иллюстрации, который он к тому же ложно интерпретирует, чтобы затем возвестить с триумфом, что пример не есть доказательство. Различие, о котором идёт речь — это различие докапиталистической и капиталистической конкуренции. Докапиталистическая конкуренция выравнивает на местном рынке, над которым она господствует, различные индивидуальные ценности в одну рыночную ценность; капиталистическая конкуренция содействует превращению ценности в цену производства. Но она достигает этого лишь потому, что она может свободно перебрасывать капитал и труд из одной сферы производства в другую; это может, однако, иметь место лишь в том случае, если такому переходу не мешают никакие правовые и фактические преграды, следовательно, — оставляя в стороне побочные обстоятельства, — по установлении свободы передвижения для труда и капитала. Эта конкуренция вокруг сфер приложения невозможна в докапиталистических условиях, поэтому невозможно и выравнивание различных норм прибыли. Так как этот случай и имеется в виду, ибо самостоятельно производящий рабочий не может по своему желанию менять сферу производства, то различие норм прибыли при одинаковой массе прибыли (= прибавочной ценности) для него не играет роли, так же, как для наёмного рабочего безразлично, в какой норме прибыли выражается выжатая из него прибавочная ценность. Tertium comparationis в обоих случаях — это то обстоятельство, что для рабочих и тут и там имеет значение масса прибавочной ценности. Ибо получают они её или нет, но в обоих случаях они должны её вырабатывать. А продолжительность их труда и является решающей. Или, выражая это в цифрах, из двух, самостоятельно работающих производителей, из которых один применяет средства производства на 20 марок, а другой — на 10 марок, пусть каждый ежедневно придаёт новую ценность, равную 20 маркам. Первый получает за свой продукт 40 марок, второй — 30, из которых в первом случае 20, во втором случае 10 марок возмещают средства производства. У каждого остаётся, таким образам, 20 марок. Так как они не могут по своему желанию менять сферы производства, то для них неравенство норм прибыли имеет лишь второстепенное значение. Из 20 марок, которые у них остаются, 10 представляют ту часть, которую они расходуют на средства существования, или, — говоря капиталистически, — их переменный капитал, в то время, как остаток образует прибавочную ценность. Для современного капиталиста дело представлялось бы в ином виде; в первой отрасли производства он должен свой капитал в 30 марок вложить в 20 c + 10 v, чтобы получить 10 m; во второй отрасли он должен был бы затратить такой же капитал на 15 c + 15 v, чтобы получить 15 m. Так как капитал можно беспрепятственно переносить из одной сферы в другую, то в результате конкуренции из-за сфер приложения уравнение норм прибыли произошло бы тогда, когда цены установились бы не на уровне 40 и 30, а 35 для обеих отраслей.

Однако, свой триумф Бёмовская полемика торжествует, подставляя цифры в приведённый Марксом пример. При этом простое товарное производство, которое предполагает Маркс, одним мановением руки превращается в капиталистическое. Ибо, что же иное означает это наделение у Бёма одного рабочего средствами производства, для изготовления которых необходимо пять лет, в то время, как средства производства другого изготовляются в несколько дней? Разве это не предполагает такую степень различия в органическом составе капиталов, которая является уже продуктом капиталистического развития? У самостоятельного ремесленника, которого имел в виду Маркс, средства производства — это сравнительно простые орудия, не различающиеся особенно значительно по своей ценности в разных сферах производства. Средства производства более значительные (например, сукновалки) обыкновенно составляли собственность цеха или города, и доля участия каждого ремесленника не была велика. В докапиталистических условиях мёртвый труд вообще играл ничтожную роль по сравнению с живым. Но как бы незначительны ни были различия, они всё же обусловливали известное неравенство норм прибыли; выравниванию их препятствовали искусственные ограничения, которыми была обставлена каждая отрасль производства. Там же, где средства производства значительно преобладали над живым трудом, рано развивается товарищеская форма предприятий, быстро принимающая капиталистический характер и по большей части завоёвывающая юридически или фактически монопольное положение (горное дело!).

Маркс предполагает далее рабочих, которые обмениваются друг с другом продуктами. И вот Бём скорбит о несправедливости, которая заключается в том, что один, проработав шесть лет, получает лишь эквивалент за своё рабочее время, но не получает сверх того никакого возмещения за время ожидания. Однако если один должен шесть лет ждать выручки, то другой должен шесть лет ждать продукта; в течение шести лет он должен накапливать продукты собственного производства, чтобы обменять их, в конце концов, на готовое изделие. Для какой-либо компенсации нет ни малейшего повода. В действительности, предположение такой большой разницы во времени обращения так же мало исторично, как и предположение крупных различий в органическом составе этих «капиталов».

Однако Бём не довольствуется средневековьем. Он и в «современном мире» находит отношения, которые соответствуют гипотезе Маркса. Они имеют место, как подчёркивает, якобы, сам Маркс, в случае владеющего землёю крестьянина и в случае ремесленника. Последние должны были бы получать одинаковый доход, независимо от того, составляет ли их капитал, вложенный в средства производства, 10 или 10 000 флоринов, что, очевидно, не соответствует действительности. Разумеется, не соответствует! Только Маркс никогда не утверждал, что в «современном» мире существует два порядка образования цен, смотря по тому — произведён продукт капиталистом или ремесленником. Под «современным» (modern) миром Маркс подразумевает здесь не капиталистический, как это думает впавший в совершенно невероятнее заблуждение Бём, а средневековый мир в противоположность к античному, как это ясно из всего контекста.