III. На могилѣ Индійца.
Былъ чудный лѣтній вечеръ. Дневная жара спала, и на большой дорогѣ царствовала тишина. Гудзонъ тихо протекалъ у подножiя горы въ яркой и сочной зелени береговъ. Эти берега и гору обливало багровыми лучами заходящее солнце, и вся мѣстность казалась покрытою прозрачнымъ розоватымъ флеромъ. Роскошная растительность сіяла изумрудно золотистымъ отливомъ. Легкій, прохладный вѣтерокъ, поднявшись съ широкой рѣки, освѣжалъ всю окрестность, нѣжно колыша зеленое море растительности вдоль холмистыхъ кручей. Миріады блестящихъ мошекъ и цѣлыя тучки назойливыхъ москитовъ рѣзвились и напѣвали свои однозвучныя пѣсни въ тихомъ поднебесномъ пространствѣ. Гудзонъ величаво тянулся атласною темносинею лентой, теряясь въ туманной дали... Все въ природѣ казалось утопало въ какой-то истомѣ, пташки и тѣ замолкли, и надъ зеркальною поверхностью рѣки изрѣдка неслись въ погонѣ за вечернею добычей лишь крикливыя чайки.
Обогнувъ по извилистой тропинкѣ гору и оставивъ за собою мрачную возвышенность на которой расположена тюрьма Сингъ-Сингъ, путникъ долженъ непремѣнно выйти на большую дорогу ведущую на югъ къ Нью-Йорку. Дорога плотно прилегаетъ къ рѣкѣ, ширина которой здѣсь достигаетъ четырехъ миль. На пути къ американскому Вавилону, къ "царственному граду", немного въ сторонѣ отъ большой дороги навалена большая груда крупно разбитыхъ камней, которую огибаетъ низенькая, сѣрая, деревянная рѣшетка съ удобными дерновыми скамьями для прохожихъ. Преданіе говоритъ что подъ этою грудой мшистыхъ камней сквозь которые мѣстами пробивается мелкая мохнатая зелень, похороненъ славный вождъ и краснокожій воинъ племени Ирокезовъ по имени Аколатохъ (могучій человѣкъ), первымъ падшій въ битвѣ съ Англичанами въ 1609 году. Въ томъ же году знаменитый англійскій мореплаватель Генри Гудзонъ предпринялъ путешествіе съ цѣлью открыть истокъ рѣки получившей его имя. Оригинальная, безъ малаго трехсотлѣтняя могила краснокожаго вождя служитъ теперь мѣстомъ отдыха для тѣхъ кто pedibus предпринимаетъ прогулку изъ Нью-Йорка съ цѣлью осмотрѣть живописную мѣстность и знаменитое зданіе "Крѣпкаго мѣста". Въ концѣ прошлаго столѣтія и въ началѣ нынѣшняго всѣ обозы ходившіе по торговому тракту въ Нью-Йоркъ стягивались на ночь къ могилѣ Индійца для привада. Послѣ отдыха обозныхъ людей, какъ-то: фермеровъ, кустарей, эмигрантовъ-рабочихъ, пастуховъ или вѣрнѣе погонщиковъ (cattleboys) и обозныхъ лошадей, на зарѣ весь караванъ отправлялся въ Нью-Йоркъ. Такъ было до 1818 года. Позже, когда мѣстность около могилы Индійца заселилась и не вдалекѣ пролегла большая шоссейная дорога, обозы, минуя излюбленную стоянку, разбивали бивуакъ на ночь у подножія небольшой горы Сингъ-Сингъ-Гилла, надъ которою теперь тянется главная арка большаго водопровода. Чудныя вѣковыя ольхи, которыя нѣкогда покрывали своею тѣнью могилу Аколатоха, давно уже срублены сеттлерами этого райскаго уголка въ первые годы вашего практическаго вѣка. Срубленныя деревья пошли на дрова или на матеріалъ для какого-нибудь блокгауза. Изъ нѣсколькихъ десятковъ сеттлеры пощадили одну молодую ольху, которая потомъ лѣтъ десять еще украшала могилу Индійца. Буря сломила и это дерево. Въ пятидесятыхъ годахъ, шоссейные рабочіе и каменщики вздумали огородить могилу деревянною рѣшеткой, снабдили ее дерновыми скамьями и покрыли ихъ тонкими, гладко-выстроганными досками, безо всякой окраски. Теперь доски эти окрашиваются въ самые яркіе цвѣта, что конечно не гармонируетъ съ мрачнымъ фономъ могильной груды.
По воскресеньямъ, когда благочестивые фермеры, ихъ работники, а также и мѣстные дачные жители стряхиваютъ съ себя будничную суету, могила Индійца посѣщалась массой людей, которые любовались оттуда прелестною панорамой вдоль обоихъ береговъ Гудзона. Многіе изъ этихъ туристовъ, фланируя по берегу, шли потомъ освѣжаться и подкрѣпляться въ таверну Джо Сниффа, мѣстнаго ресторатора и буфетчика (barkeeper). Таверна Сниффа носитъ громкое названіе "отеля", а вычурная вывѣска, украшенная женскою фигурой подъ пальмовымъ деревомъ съ одной стороны, билліардомъ, кіями и шарами съ другой, снабжена оригинальною надписью Счастье и отдохновеніе прохожаго. Для характеристики самого хозяина таверны, Джо Сниффа, можяо прибавить что онъ когда-то отсидѣлъ пять лѣтъ въ другомъ, не собственномъ, а Сингъ-Сингскомъ отелѣ, и по выходѣ оттуда, не долго думая, взялъ да и открылъ это заведеніе куда нерѣдко хаживали нижніе административные чины "Крѣпкаго мѣста". Такимъ образомъ бывшій каторжникъ Сниффъ сдѣлался самымъ популярнымъ трактирщикомъ между Нью-Йоркомъ и Сингъ-Гилломъ. Таверна Сниффа имѣла то удобство что содержатель ея устроилъ въ своемъ "отелѣ" пять-шесть коморокъ, которыя отдавались въ наемъ для ночлежниковъ. Здѣсь нерѣдко ночевали по пути въ Нью-Йоркъ только-что выпущенные на свободу "гости" Сингъ-Сингскаго "отеля". Смѣтливый и опытный Сниффъ всегда узнавалъ ихъ среди своей трактирной толпы, во узнавая кого-либо изъ "гостей" Сингъ-Синга особымъ нюхомъ или инстинктивно, Сниффъ никогда не подавалъ виду что открылъ естественное инкогнито того или другаго не въ мѣру молчаливаго ночлежника. Подобныхъ гостей Сниффъ никогда не обсчитывалъ, а напротивъ былъ съ ними очень любезенъ и внимателенъ. Молва о добродушіи и деликатности Сниффа, разумѣется, проникла сквозь массивныя стѣны тюрьмы, такъ что большинство бывшихъ обывателей "Крѣпкаго мѣста" считали какъ бы долгомъ погостить сперва у "молодчины Джо", а потомъ уже направляли свои столы къ Нью-Йорку чтобъ въ шумномъ водоворотѣ американскаго Вавилона начать другую честную жизнь или снова погрузиться въ темную дѣятельность преступника-рецидивиста. "Молодчина Джо" терпѣть не могъ рецидивистовъ, и какъ-только являлся таковой подъ кровлей "Счастья и отдохновенія прохожаго", деликатный и добродушный хозяинъ сухо заявлялъ что всѣ "аппартаменты отеля" заняты. Въ душѣ добрый малый не мало гордился тѣмъ что не сдѣлался рецидивистомъ и что Небо охранило его отъ дальнѣйшихъ преступленій, несмотря на то что Джо Сниффъ когда-то подавалъ большія надежды въ этомъ направленіи. Въ тотъ день когда изъ Сингъ-Синга былъ выпущенъ послѣ двадцатилѣтняго заточенія Чарлзъ Мортонъ, въ тавернѣ Сниффа, какъ говорится, не было ни одной кошки, а случилось это потому что все населеніе Сингъ-Гилла и его окрестные дачники находились въ открытомъ полѣ Іонкерсъ-плезъ, гдѣ въ этотъ день и вечеръ собрались "лагеремъ методистискіе паломники", которые ежегодно лѣтомъ сходились на раввинѣ Уонкерсъ-плезъ со всѣхъ концовъ Нью-Йоркскаго штата обсуждать дѣла и молиться громадною толпой, иногда толпой до двадцати и болѣе тысячъ паломниковъ обоего пола, кромѣ дѣтей. Лагерь богомольцевъ былъ расположенъ на разстояніи пяти миль отъ таверны Сниффа, изъ низенькихъ оконъ которой можно было видѣть могилу Индійца. Не болѣе ста саженъ отдѣляли могилу отъ трактира "молодчины Джо". Митингъ методистовъ былъ назначенъ съ 4 часовъ дня до полуночи, а въ полночь начиналось ночное бдѣніе.
Въ іюлѣ сумерки начинаются довольно поздно, а потому, несмотря на то что на башенныхъ часахъ тюрьмы глухо прозвучали восемь ударовъ, мракъ еще не овладѣлъ мѣстностью хотя солнце уже садилось.
На одной изъ торфяныхъ скамеекъ могилы славнаго индійскаго вождя примостился человѣкъ геркулесовскаго тѣлосложенія, лѣтъ сорока. Онъ сидѣлъ неподвижно, слегка понуривъ обнаженную голову. Мощныя и почти черныя руки покоились на колѣняхъ. Казалось, незнакомецъ былъ погруженъ въ сонъ или въ глубокое раздумье. Рядомъ съ нимъ на травѣ лежала широкополая поярковая шляпа темнокоричневаго, сильно полинявшаго цвѣта, а рядомъ со шляпой на полулистѣ газетной бумаги лежали: большой ломоть полубѣлаго хлѣба, кусокъ солонины, три большія уродливо-продолговатыя картофелины въ мундирѣ и половина сладкаго пирога. Неподвижная фигура незнакомца вполнѣ гармонировала съ необыкновенною тишиной и мрачнымъ пейзажемъ "могилы Индійца". Вечерняя прохлада, пѣніе москитовъ и чуть слышный шелестъ листьевъ должно-быть убаюкали или убаюкивали усталаго пѣшехода. Но вотъ, среди затишья и первыхъ и едва замѣтныхъ тѣней вечерняго сумрака, раздался съ рѣки протяжный свистокъ трехдечнаго парохода или canal-steamer'а, который своими громадными бѣлыми колесами разсѣкалъ тихія воды красавца-Гудзона, оставляя позади широкую кипящую бѣлую борозду. Пѣна, достигнувъ нижней линіи немного покатаго противоположнаго берега, омывала зеленую бархатную почву. Пароходъ этотъ былъ такъ-называемый excursion-steamer, возившій только по воскреснымъ днямъ на "морскую прогулку" по Гудзону нѣсколько тысячъ жителей Нью-Йорка, желающихъ подышать свѣжимъ воздухомъ и полюбоваться прелестною панорамой рѣки вплоть дотсамаго Альбани. Хорошее расположеніе духа нью-йоркскихъ туристовъ нарушалось лишь когда пароходъ быстро и на всѣхъ парахъ пролеталъ мимо мрачныхъ, сѣрыхъ стѣнъ тюрьмы Сингъ-Синга. Капитаны подобныхъ пароходовъ нарочно мчатся быстрѣе, хорошо зная что Нью-Йоркцы обоего пола не любятъ этой мѣстности, тѣмъ болѣе что зданіе тюрьмы съ его прочими "видами" давно уже знакомы всѣмъ такимъ туристамъ изъ "царственнаго града". Пароходъ, носившій поэтическое названіе Д ѣ вы розъ, спѣшилъ къ пристани, которая утопала въ зелени на противоположномъ берегу Гудзона въ одной милѣ отъ "тюремной горы" или Маунтъ-Плизента. Громкій свистокъ нарушилъ не только тишину вокругъ могилы Индійца, но и покой сидѣвшаго на могильной скамьѣ. Незнакомецъ поднялъ голову, глаза его вперились въ быстро мчавшійся пароходъ, на палубѣ котораго виднѣлась пестрая многочисленная толпа. Еще нѣсколько минутъ созерцанія, и Дѣва розъ скрылась со своими огромными двумя трубами и пестрыми флагами въ зелени украшавшей возвышенный холмистый край берега...
Оригинальна была наружность этого человѣка: гладко-выбритое, худощавое, съ рѣзкими правильными чертами, спокойное лицо было сѣровато-коричневаго цвѣта, со впалыми большими черными глазами, которые подъ густыми сросшимися бровями горѣли лихорадочнымъ огнемъ. Тонкія и сжатыя губы, прямой большой носъ съ небольшимъ горбикомъ и красивый, хотя островатый подбородокъ придавали этому лицу особенное какъ бы застывшее выраженіе. Ни одна черта, ни одна морщинка не двигалась на лицѣ этого апатичнаго съ виду человѣка. Когда на рѣкѣ замеръ шумъ умчавшагося парохода, незнакомецъ, заложивъ руки въ карманы брюкъ, устремилъ свой взоръ на волны и опять остался неподвижнымъ. Ничто, повидимому, не интересовало этого страннаго субъекта. Лицо его, точно вылитое изъ металла или изваянное изъ темноцвѣтнаго мрамора, отнюдь не гармонировало съ его мощною богатырскою фигурой, облаченною въ весьма пестрый нарядъ. На прохожемъ былъ узкій жакетъ изъ пестраго волокнистаго драпа съ короткими не по росту рукавами и старомоднаго покроя, къ которому нынѣшніе портные не прибѣгаютъ. Полинявшій драпъ, съ котораго сошелъ почти весь волокнистый ворсъ, былъ мѣстами съѣденъ молью, судя по рядамъ узорчатыхъ крошечныхъ дырочекъ на рукахъ, плечахъ и груди. Большія свѣтлыя роговыя пуговицы украшали борта. Такихъ уродливыхъ пуговицъ нынче тоже не пришиваютъ ни къ какому мужскому платью. Крупныя ноги незнакомца были обуты въ огромные башмаки съ толстыми подошвами, зашнурованные черными кожаными шнурками. Двѣ подковы были придѣланы къ широкимъ и низкимъ каблукамъ. Подобные башмаки были въ большой модѣ лѣтъ двадцать пять тому назадъ и назывались ирландскими. Сельское населеніе Ирландіи и по сіе время носитъ ихъ. Узкія и тоже не въ мѣру коротенькія сѣрыя съ синими крапинками панталоны дополняли туалетъ. Весь этотъ потертый и необычно старомодный костюмъ обличалъ шитье отнюдь не по заказу владѣльца. Безукоризненна была лишь сорочка; снѣжной бѣлизны ненакрахмаленный широкій отложной воротникъ виднѣлся изъ-за бархатной потертой жилетки безъ признака какого-нибудь галстуха или повязки. Изъ боковаго лѣваго наружнаго кармана въ жакетѣ торчалъ кончикъ бѣлаго носоваго платка съ сине-красною широкою каймой.
На рѣкѣ послышались голоса и пѣніе, то были дачники совершавшіе обычную вечернюю прогулку въ лодкахъ по Гудзону. Голоса и пѣніе, повидимому, дошли до слуха незнакомца, который выпрямился во весь ростъ, и вынувъ правую руку изъ кармана, вытащилъ оттуда свернутый веревочкой прессованный табакъ, отвернулъ твердый конецъ свертка, быстро откусилъ кусочекъ и вложилъ его за лѣвую щеку. Стиснувъ раза два зубами жвачку, онъ скоро впалъ въ свое прежнее раздумье, тяжело прислонясь широкою спиной на рѣшетку "могилы Индійца".
О чемъ думалъ этотъ человѣкъ? Онъ думалъ о многомъ, несмотря на совершенно пассивную наружность. Человѣкъ этотъ внутренно переживалъ странныя минуты, ощущая то чего до этой поры никогда еще не ощущалъ. Читатель конечно узналъ въ немъ бывшаго "гостя" No 36 Сингъ-Сингской гостиницы, Чарлза Мортона, который въ этотъ день только-что вышелъ на волю изъ "Дома вѣчнаго молчанія".
Простившись съ добрымъ инспекторомъ тюрьмы, Мортонъ отправился съ приставомъ Логаномъ въ то помѣщеніе гдѣ обмундировывались вновь поступающіе преступники-обыватели "Крѣпкаго мѣста". Тутъ же въ смежной небольшой чистенькой комнатѣ одѣвались въ "свою одежду" всѣ на волю выходящіе эксъ-"гости" Сингъ-Сингскаго "отеля".