-- Вы развѣ не здѣшній?
-- Нѣтъ.
-- Гулъ! гулъ! закричалъ проѣзжій и помчался впередъ, понукая лѣнивую лошадку длиннымъ бичемъ.
-- Ничего! вполголоса проговорилъ Мортонъ, съ какою-то дѣтскою улыбкой;-- ничего, не такъ страшно!
Онъ продолжалъ свой путь и вскорѣ дошелъ до той лужайки на которой виднѣлась мрачная огороженная каменная груда или "могила Индійца". Мортонъ, поглядѣвъ на нее, протяжно свистнулъ... "Какъ однако все перемѣнилось!" подумалъ онъ. Ускоривъ шаги и минуя тропу, онъ перешелъ наискось лужайку и приблизился къ могилѣ. Бросивъ бѣглый взоръ на рѣку, Мортонъ положилъ свой свертокъ на траву и сѣлъ на скамью, потомъ снялъ тяжелую поярковую шляпу и положилъ ее рядомъ съ "ужиномъ". Вѣтерокъ съ рѣки, задѣвъ уголъ мятой газетной бумаги въ которой былъ завернутъ "ужинъ", скоро отогнулъ половину листа и пошелъ трепать ею по воздуху до тѣхъ поръ пока бумага совсѣмъ разостлалась по травѣ и мѣстами надорвалась. Мортону было повидимому не до ѣды; не обращая никакого вниманія на шалости вѣтра, онъ погрузился въ море неясныхъ грезъ пока его спокойствіе не было нарушено свисткомъ парохода, а затѣмъ пѣніемъ катавшихся по рѣкѣ. Выплюнувъ жвачку, Мортонъ сталъ всматриваться въ даль по тому направленію гдѣ не такъ еще давно скрылся пароходъ Дѣва розъ. "Неужто это Гудзонъ?" мелькнуло у него въ головѣ. "Та ли эта рѣка по которой и я когда-то катался по воскресеньямъ?" По лицу Мортона пробѣжала злая улыбка, которая однако мгновенно исчезла и только фосфорическіе темные глаза блеснули особеннымъ блескомъ. Нѣсколько мгновеній еще, эти искры погасли, и лицо приняло снова безстрастно усталый видъ. Какъ тутъ заселено! размышлялъ онъ дальше, срывая подъ собой какой-то крошечный пестренькій полевой цвѣточекъ. Берега застроены уютными котеджами, все дышетъ жизнью и людьми! Пощипывая губами стебелекъ, Мортонъ вдругъ увидалъ подъ ногами клочекъ газеты окончательно оторванный вѣтромъ отъ свертка. Онъ поднялъ лоскутокъ и машинально заглянулъ на печатныя строки. Сумерки давали уже знать о себѣ, во несмотря на то Мортонъ все-таки разобралъ отрывочную фразу:...ищутъ счастья, но кто имѣетъ право на счастіе? Каждый изъ насъ обязанъ быть полезнымъ обществу. Не достоинъ тотъ свободы, кто убиваетъ время безъ пользы для общества и на праздныя утѣхи, ибо каждый изъ насъ долженъ трудиться. На трудѣ зиждется благосостояніе всѣхъ вообще и каждой семьи въ отдѣльности. Должно искать себѣ семью и основать домашній очагъ, такъ какъ въ нихъ кроется невидимый кладъ истиннаго благополучія и... На этомъ мѣстѣ газетный клочекъ былъ порванъ. Мортонъ перевернулъ клочекъ на другую сторону и увидалъ какое-то объявленіе о готовомъ платьѣ. "Счастіе у домашняго очага!" произнесъ глухимъ голосомъ Мортонъ: "и я искалъ его когда-то, но судьба распорядилась иначе"...
Цѣлый рой мыслей и ощущеній, словно встревоженныя пчелы, зажужжалъ въ головѣ Мортона; внезапно хлынувъ изъ забытыхъ тайниковъ, они толпились, перебивая другъ другу путь и увлекая одну за другою... Не судьбы онъ боится, а людской толпы, той толпы которая отняла у него молодость, сожгла въ немъ все что было прежде такъ свято, чисто и дорого! Но сознаніе что онъ безъ ропота перенесъ всѣ муки, развѣ оно не должно примирить его съ новою жизнью и съ толпой? О воля, о свобода души и тѣла, вы, лучшія блага смертныхъ, осѣните его и будьте ему отнынѣ взамѣнъ всего что было дорого! Развѣ можно вернуть что онъ потерялъ двадцать лѣтъ тому назадъ?... Какъ странно созданъ человѣкъ и какъ зыбки его желанія! Давно ли онъ считалъ минуты своего освобожденія, а теперь, когда онъ воленъ идти куда хочетъ наравнѣ съ милліонами другихъ гражданъ, онъ сталъ въ тупикъ, точно ребенокъ котораго учатъ ходить. Вотъ предъ нимъ вся даль, весь свѣтъ впереди, а онъ все еще пятится и какъ будто не можетъ отдѣлаться отъ тѣхъ мыслей что въ теченіе могильнаго заключенія накоплялись въ душѣ точно миріады мелкихъ морскихъ молюсковъ на днѣ обширнаго океана... И чего бояться! Люди забыли его и конечно ужь не ждутъ его невѣроятнаго возвращенія. Да, рѣшено, идти надо, но... не сейчасъ... потомъ... послѣ, когда взойдетъ луна, когда заиграютъ яркія звѣзды и ночь своимъ темнымъ покровомъ успокоитъ людей; зарю же онъ встрѣтитъ восхищеннымъ взоромъ уже не одинъ, а съ другими людьми, братьями о Христѣ.
Суровое лицо Мортона просіяло; онъ полною грудью вдыхалъ ароматичную вечернюю прохладу. Погасающіе лучи заката, слившись въ одно багровое дымчатое пятно, обливали своимъ ровнымъ свѣтомъ фигуру Мортона... Онъ и мрачная могила Индійца какъ бы погрузились въ какую-то огненную лаву неописуемаго вечерняго колорита. Впивая взорами чудную картину природы, этотъ недавно отверженный всѣми и самимъ собою человѣкъ смирялся духомъ... Тяжелый рокъ его пощадилъ и въ стѣнахъ тюрьмы, Мортонъ чувствовалъ сердцемъ что Создатель этого дивнаго міра не позабылъ его, ничтожнаго... Рай, чудный, безконечный рай!... Умереть теперь было бы ужасно!.. Жить надо, жить сызнова, наравнѣ со всѣми. О, эти вс ѣ не знаютъ что такое рай на землѣ, гдѣ настоящее счастье человѣка! Вотъ онъ рай, вокругъ насъ, а счастье здѣсь -- въ сердцѣ каторжника который полжизни былъ лишенъ дара сознавать это!...
Взволнованный своимъ умиленіемъ, Мортонъ склонилъ голову на рѣшетку могилы. Слезы давили его грудъ и приступали могучею живительною волной къ изсохшему горлу. Еще два-три содраганія могучаго тѣла, и благодатная роса души оросила его исхудалыя щеки. Мортонъ не былъ въ силахъ удержать горячій потокъ слезъ которыя лились изъ наболѣвшей души точно хрустальныя капли бурнаго горнаго ручья сквозь твердые сталактиты пещеры въ Синей долинѣ Калифорніи. Вокругъ Мортона, въ перелѣскахъ, щебетали запоздалыя пташки и громче всѣхъ навсевозможные лады заливался пересмѣшникъ {Mimus polyglottes, американскій дроздъ.}, этотъ неугомонный комикъ американскихъ паросниковъ... Встревоженныя вечернею сыростью и прохладой, мошки и москиты какъ-то жалобнѣе тянули свою хоровую заунывную пѣсню. Казалось, они убаюкивали Мортона, и глаза его слипались въ истомѣ; свобода его сморила. Солнце давно уже сѣло, и окрестность начинала утопать во мракѣ, который иногда озарялся фосфорическимъ мерцаніемъ сгущенной атмосферы. Мортонъ какъ бы застылъ на мѣстѣ и, несмотря на всѣ усилія, не могъ преодолѣть дремоты. А въ тѣ мгновенія когда, какъ ему казалось, онъ преодолѣвалъ ее, докучливое пѣніе москитовъ почему-то смолкало, и вмѣсто его тихо звучала колыбельная пѣсенка тѣхъ дней когда надъ малюткой Чарли горячо молилась женщина даровавшая ему тяжелую жизнь...
IV. Листки изъ прошлой жизни Мортона.
Мортонъ родился въ Чикаго, "торговой столицѣ" Запада или "городѣ прасоловъ", которые прозвали его Porcopolis'омъ -- Нигдѣ на свѣтѣ не приготовляютъ такой вкусной свинины, ветчины, солонины и corned beef, какъ въ этомъ городѣ, расположенномъ на западномъ берегу озера Мичиганъ. Въ 1830 году въ Чикаго было всего двѣнадцать домовъ, одна улица, одна часовня, одна школа, одна гостиница и одна таверна. Отецъ Мортона былъ изъ первыхъ сеттлеровъ и такъ-сказать "строителей" Чикаго, который только въ 1833 году подучилъ право называться городомъ. Домикъ стараго Мортона стоялъ на берегу озера, гдѣ сеттлеръ содержалъ перевозъ. Родители маленькаго Чарли, довольно зажиточные люди, постарались дать своему сыну хорошее воспитаніе въ городской школѣ. По окончаніи курса молодаго Мортона отправили въ Нью-Йоркъ учиться ремеслу; Чарли чувствовалъ большую склонность къ механикѣ и потому былъ отданъ отцомъ въ ученье къ извѣстному мастеру Гардингу, у котораго пробылъ три года. Ему минуло двадцать лѣтъ когда онъ сдѣлался искуснымъ механикомъ и поступилъ на службу въ обширныя мастерскія компаніи Гудзонъ-Риверской желѣзной дороги. Красивый и атлетическаго тѣлосложенія, молодой человѣкъ былъ однимъ изъ первыхъ мастеровъ компаніи; его любили всѣ начиная съ главнаго инженера до чернорабочихъ которые таскали или возили въ тачкахъ уголь. Пробывъ съ полгода въ мастерскихъ, Мортонъ получилъ въ свое завѣдываніе громадный локомобиль приводившій въ движеніе всѣ сверлильные и токарные станки механической мастерской. Этою мастерской завѣдывалъ инженеръ Костерфильдъ, который очень любилъ Мортона и оказывалъ ему отеческое вниманіе. Посѣщая сначала по воскреснымъ днямъ домъ радушнаго инженера, Мортонъ вскорѣ сталъ близкимъ человѣкомъ въ семьѣ Костерфильдовъ и совершенно привыкъ къ тому чтобы всѣ члены ея называли его sans faèon "Чарли", а не мистеръ Чарлзъ Мортонъ или мистеръ Мортонъ. Даже единственная дочъ инженера, миссъ Нелли, то и дѣло звала его въ насмѣшку little Charlie (маленькій Чарли)! Это очень потѣшало родителей, которые не могли налюбоваться богатырскимъ ростомъ Мортона. Миссъ Нелли была красивая блондинка и настоящая нью-йоркская belle. Ей минуло всего семнадцать лѣтъ когда Мортонъ впервые сдѣлалъ свой call (визитъ) Костерфильдамъ по приглашенію мистера Нокса Костерфильда.