-- Нет, -- отвечал я вслух и передал вкратце свое бегство или изгнание. С Дмитрием Васильевичем я мог говорить откровеннее; он ближе тех братьев мне по летам.
-- Ну, что это, пустое! -- сказал он, успокоившись. -- А пойдем-ка с нами. Брат, пойдем, -- обратился он и к Василию Васильевичу.
Мы отправились в полпивную. Я хотя вообще и не пил, но на этот раз не смел отказаться, боясь огорчить гостеприимца. Я пил осторожно, но два брата -- очень изрядно. Василий Васильевич был особенно охотник до пива. Он нажил даже неестественную полноту от пива и пальцы у него были как огурцы. Эти пальцы переживают теперь второй период. Прежде Василий Васильевич был дьячком в Черкизове. В те времена он был не только худощав, но руки его были тем замечательны, что вполне не разжимались. Они имели вид граблей, пальцы не выпрямлялись. Он был необыкновенно работящ: соха, топор, вожжи не выходили из его рук и произвели эту постоянную скрюченность. Но по поступлении в Москву на богатое место, доход которого равнялся священническому и даже превосходил умеренное содержание, добываемое священником среднего прихода, Василий Васильевич пополнел, разботел, расцвел, лицо его закруглилось и залоснилось, а пальцы не только выпрямились, но раздулись: прежде он не мог рук разжать вполне; теперь, наоборот, трудно прижать пальцы к ладони.
-- А что, брат, пойдем-ка ко мне ночевать, в Покровское! -- пригласил меня Дмитрий Васильевич.
Я рад был идти и дальше, лишь бы ночевать под кровлей. И мы отправились. Но прежде чем выйти за заставу, мы еще порядочно поколесили. Куда-то все нужно было ему зайти. Первоначально зашли в Певчую (переулок, бывший на месте теперешних Теплых рядов). Здесь Дмитрий Васильевич предполагал купить картуз. Долго торговался с картузником, долго выбирал, наконец, купил. Спрыснуть надо; зашли снова в полпивную, оттуда в Охотный ряд, за провизией. Из лавки в лавку. Опять пересмотр товара, опять торговаться четверть часа; наконец и здесь кончили. Отправились куда-то еще, не помню куда, но мы очутились к ночи на Знаменке, совсем не по дороге в Покровское. В большом трехэтажном доме, против Пашкова дома, огни. "Это пансион, -- пояснил мне Дмитрий Васильевич, -- и здесь бал". Вышли, наконец, за заставу; здесь заходить уже некуда было. Сильно нагруженный, пришел младший Смирнов домой и начал бурлить. Жена качала ребенка в люльке. Приглашая меня к себе, он расписывал Покровское как рай небесный и что я чудеснейшим образом отдохну и освежусь пред экзаменом после двухсуточного мытарства; но оказалось, что он живет в крошечном чуланчике и мне почти лечь негде. Дом отдан был в наем дачнику.
Какое уж тут было спанье? Хозяин бурлил, придирался к жене; ребенок нет, нет да начинал неистово кричать. Со скрипом качалась люлька, вполголоса идет баюканье. Один глаз у меня спит, другой бодрствует; я был в полусне. Не взяла и усталость после вчерашнего и сегодняшнего путешествия. Чем свет я встал и направился в Москву, не простясь с хозяевами. Они спали, а мне нужно поспевать к экзамену. Я пришел на Никольскую рано, хотя шел не торопясь. Покровскую рощу и всю дорогу до Всехсвятского шел почти шагом, упиваясь свежим воздухом; прибавил шагу только на пыльном шоссе, рядом с недавно разведенным парком. А от Тверской заставы до Никольской -- это по тогдашним моим ногам было ровно ничего.
На экзамене я был спрошен, но отвечал всего слов пять. Почти при самом начале ответа мне сказано: "довольно!", и я, сам очень довольный, не замедлил укрыться в задние ряды.
Скоро и кончился экзамен. Радостный, я поспешил с Никольской в Рогожскую. Ямщики окружили.
-- Куда, барин?
-- В Коломну.