Да то и дело посверкивал серебряный стакан в его руке.
Публика начинала беспокоиться. Да и я тоже.
Островский, у которого тоже веселым спортсменским огнем горели глаза, успокаивал меня:
— Он всегда так! Сейчас перегоним, а там пойдем своим ходом. Ничего! Сейчас перегоним.
Публика толпилась на носу и прилипала к бортам. Кто трусил, кто одобряюще покрикивал… У большинства поблескивал азарт в глазах, как на бегах или скачках или на петушиных боях.
— Сала! — мигнул «сам», и капитан, бывший лоцман, юркнул вниз.
— Сало спалили. Окорока, говорит, остались, — вернулся он наверх.
— Вали окорока в топку! И опять команда в трубу:
— Шуруй! Наддай! Пару!
Через полчаса бешеного хода мы нагнали и стали обгонять «Легкого», с мостика которого капитан в белом кителе, окруженный пассажирами, и в том числе щеголихами-дамами, грозил нам кулаком и что-то кричал, должно быть, ругался.