1907

Париж... Я его не "люблю", прежде всего. То есть он не люб мне, не мил мне, как мила, люба нежная Флоренция, темный, тихий Рим, даже отчасти наш Петербург, прямой, бледный, страшный, призрачный. Я знаю эту влюбленность в города. Ночью не спится от волнующего блаженства, а днем бродишь до устали все равно где, и каждое лицо кажется красивым, каждый человек -- близким, потому что он идет по милой улице, каждый камень мостовой -- нужным. Если долго живешь -- пена влюбленности исчезает, но память о ней, и возможность ее возвращения, и тихая, благодарная любовь -- остаются.

О, конечно, не история города создает эту любовь к нему, так же, как и не внешняя красота его, так же, как не жизнь его в настоящий момент. Вероятно, все вместе творит его образ, живой, который мы видим, ощущаем, и это живое единое существо пленяет неотразимо. Я не думаю о Древнем Риме и его величии, когда стою на перекрестке, недалеко от Пантеона, у бедной merceria {галантерея (ит.).}, где крут поворот рельс электрической конки и где черный мальчишка переругивается с дурно одетой синьориной; мне все равно, что было тут прежде; мне нравится так, как сейчас; но не спорю, верно, не было бы так, как сейчас, если бы прежде не было так, как было. И от любви моей к Риму -- растет и утверждается моя любовь к его великой истории; а не наоборот.

Пусть это субъективно. Любовь или не любовь не лишает меня нимало возможности судить здраво и объективно, в полном спокойствии и справедливости -- хотя бы о том же Париже. Но интересно ли это? Все знают (и я со всеми), что Париж прекрасен, что он весел, шумен и блестящ, что история его не менее величественна, нежели история Рима, а культура выше, настолько, насколько Эйфелева башня выше храма Петра (пожалуй, и того выше). Важно не то. Важно, есть ли возможность человеку, умеющему любить города, как живые существа, и человеку, не бессознательному, человеку, ищущему вечного во временном прежде всего, -- есть ли ему возможность л_ю_б_и_т_ь Париж?

Я люблю мир в нем -- как везде. Но лик самого города -- мне страшен. И жалок. Я люблю дворцы его и берега его реки -- но душа города, со всем прошлым своим, которое создало ее настоящее,-- отталкивает и угнетает меня.

Однообразен шум потока, одинакова зелень леса, каждый день повторяет солнце свой восход и заход; но разве не чувствуется и не знается, что это не возвращение по кругу, не вечные повторения, а новая струя шумит, и деревья разные, и закаты и зори -- не вчерашние? Живое не страшно, и мертвое не страшно. Но ничто не дает такого холодного, почти неразумного ужаса, как подделка мертвого под живое. Нет ничего страшнее автомата.

И вот, в звуках Парижа, в его движении, в его красках, в лицах и одеждах его людей -- есть автоматизм. Я не говорю: Париж -- автомат. Я говорю точно: е_с_т_ь автоматизм, есть этот последний ужас в лике города.

Один и тот же мотив свистит и пробегающий мальчишка, и наигрывает кто-то внизу на рояли; одна и та же шляпка надета на всех женских головах, другая на мужских; один голос ревет из каждого, правильно и одинаково воняющего, автомобиля. И как будто одна громадная, рассыпавшаяся и сорок тысяч мелких, проститутка ходит вечером но одному длинному бульвару, повторяя одно и то же слово. Веши, деньги, и люди -- всё движется по кругу; потому что в (и все), без остановки, покупается, продается, и вновь продается, и опять покупается. Не важно, кто и что: всё решительно покупается, как всё и все решительно продаются. Вверх и вниз, справа налево, завод длинный, очень длинный...

Сегодня праздник. На улицах танцуют со вчерашнего вечера. Над темными домами вьются фейерверки, дети плачут, похожие поют, автомобили стонут чаще, омнибусы полны солдатами. Поют и хором; издали, точно наши деревенские парни кричат. Добрый парижский народ празднует взятие Бастилии. Вспоминает первый день своей свободы от насилия, -- свободы, завоеванной насилием для... Для чего?

Я останавливаюсь. Я забываю о Париже на мгновенье. Я думаю о моей внезапной и простой мысли. О слове "свобода". Какое странное слово! Не самое ли оно могучее в истории, не оно ли двигало народы? А между тем это -- слово б_е_з п_о_н_я_т_и_я. Слово, не означающее ничего, то есть ничего положительного само в себе; это та пустота, которую не терпит природа и которой поэтому в природе фактически никогда не существует. "Свобода"... и больше ничего -- бессмыслица. Свобода не понятие, не факт; свобода -- это гибель одного явления и возникновение на его месте другого, -- и свободой называется самое мгновенье смены. Больше ничего. Свобода "от" -- "для". Всегда "от" -- "для", и какие бы недоразумения тут ни завивались в понятиях и ощущениях людей, -- законы природы вечно те же; и освобождаемся мы от них только для того, чтобы умереть.