Литературное однообразие огорчает и лишает сил. Чувствуешь, что и сам должен быть однообразен, если хочешь оставаться правдивым. Читаю одну книгу за другой, и все кажется, что перечитываю. Волей-неволей и писать приходится то, что уже писал. Какая была бы радость встретить свежую мысль, молодое слово. Но не встречаешь. И поднимается порою несправедливая, огульная ненависть к "современной литературе". Боже мой! Да не хочу я писать о всех этих Ковалевских, Розовых, Брусяниных [Брусянин Василий Васильевич (1867--1919) -- прозаик, журналист. Биограф Л. Н. Андреева, а с 1916 г. его секретарь.], -- но и об Арцыбашевых, Куприных, Горьких тоже не хочу. Начинает казаться, что самый гениальный роман Арцыбашева (если б и был такой) не стоит единого вздоха человеческого. Пропади она пропадом, "литература".
Это, конечно, мгновенное "настроение", но жаль, что современные книги могут порождать такие настроения.
Всего проще и благоразумнее делать то, что делают сейчас "беллетристические" критики во всех толстых и нетолстых журналах: берут десять книжек и пишут десять рецензий, не заботясь о разнообразии, -- напротив: сначала о содержании, затем о языке и стиле, а в конце несколько готовых фраз или поощрительных, или снисходительных, или осудительных. Этим убивается три зайца: 1) журнал дал отклик,
2) автору приятно (даже если фразы и осудительные),
3) читатель знает содержание и может не покупать книги. Я к такому способу критики как-то неспособен. Мне книжки мало, -- все хочу найти в ней живую душу автора, -- но автора мне мало: является желание открыть связь его с общей душой литературы. И когда связи не можешь (не умеешь?) открыть -- овладевает печальное и бессильное уныние.
Есть еще способ прогнать уныние: смириться. Утешить себя тем, что однообразие -- кажущееся; а если и не кажущееся -- в свое время минет. Кто-то из критиков недавно упрекнул меня, что я "презрительно" выкидываю тех писателей, которые, но моему мнению, вне литературы (куда же я их выкидываю, раз они уже вне литературы?), и приводит, для поучения, слова Чехова: "Без армии, без солдат и генералов бы не было". (Без солдат -- да, но какой же солдат -- Борис Розов? Безрукий человек. С ним не повоюешь.) Однако для утешения, можно внять и упреку недовольного критика: не требую ли слишком многого? Надо смириться, малым довольствоваться.
Как-никак -- меня все-таки влечет к литературным "генералам"; от них я не без права требую много; требую -- и не получаю. В последнее время особенное недоумение возбуждает во мне Максим Горький. Именно недоумение, и, кажется, не во мне одном. Что происходит?
Пишет Горький очень много. Столько не писал никогда, даже в минуты своего расцвета. Во всех сборниках "Знания" (и не "Знания") его романы, повести, рассказы; и во всех, кажется, толстых журналах, начиная древним "Вестником Европы" и кончая новыми (новыми ли? не ветхими ли?) "Заветами" [В No 1 журнала "Заветы" (СПб., апрель 1912 -- июль 1914), был напечатан рассказ М. Горького "Рождение человека".]. Почтенная работоспособность. К тому же, по совести должен сказать, все последние романы, повести, рассказы Горького -- очень хорошо написаны. Сочным языком, с яркими художественными описаниями природы. Романы чуточку похуже, рассказы чуточку получше, -- но в общем все хорошо.
И что же? Да ничего. Тут-то и недоумение мое, и загадка: из всего этого хорошего -- большое Ничего. Такое впечатление производят последние работы Горького вовсе не на меня одного, но и на читателей разнообразных кругов, на критиков различных способностей и вер. Самые доброжелательные из последних, как ни стараются хвалить, -- выходит вяло, через силу, без малейшего пафоса. Бывали попытки "объяснять" вещи Горького, -- и тоже ничего не выходило. Что тут объяснять, все как будто слишком ясно; а при этом как будто нет смысла. И художественно (внешне), и поучительно в тенденциозности (внутренно), и ни малейшего сомнения, что все оно "ни к чему". Какая-то одеревенелость души чувствуется за словами, машинное однообразие, стук молотка. Кто увидит, запомнит Максима Кожемякина, Макара, кто приметил Тиунова, Смагина, Базунова [Максим Кожемякин, Макар, Тиунов, Смагин, Базунов -- персонажи из произведений М. Горького.]? Что они говорили? Что с ними случалось? Неизвестно. Упали в забвение, едва родившись. Еще слава Богу, что есть кое-где, в повестях, явная обрывчатость, недоконченность, сдавлен посты это последний признак жизни, -- если не произведения, то автора. Как будто зрячее отчаяние и отвращение на секунду охватили его душу, и он отталкивает недописанные листы.
Максим Горький не очень сильный, не очень широкий человек, но будь он даже сильнее и шире, с тем же душевным складом и особенностями, -- он бы только дольше боролся с одеревенением, и все-таки бы пропал. Горькому нужна Россия, как хлеб. Конечно, "властителем дум" он бы не остался и без этого великого несчастия -- изгнания: где ему угнаться за галопом и смутой современности! Но свой небольшой талант, -- единый талант, -- он все же не зарыл бы в родную землю, как зарыл в чужую. Вины его нет. Он не ленивый раб, с него не спросится. Спросится с рабьей страны, которая тупо изгоняет всех, кто хоть как-нибудь, хоть мало-мальски, способен послужить ей. Или запирает, или выгоняет, -- губит во всяком случае.