Вопрос о русском народе, о его сущности, о его лице, -- старый вопрос. Мы не разрешим его. Но такой новой болью терзает он теперь сердца, что не должен ли всякий, по мере сил, сызнова подойти к нему, пытаться увидеть хоть малую часть правды и осветить ее.
Для этого, как бы скромно ни подходили мы к вопросу, нам нужна помощь художника. Только художник знает что-то о "мере", о правде в мере. Но не Толстого, не Достоевского мы возьмем: пусть не будет бесполезного спора, пусть не возражают нам, что старые пророки, покорные духу своего времени, жили в старой мечте, идеализировали народ. Нет, нам нужен художник самый близкий, наш современник, и самый точный, самый правдивый.
Такой художник у нас есть. Это -- Ив. Бунин.
Я знаю, что на него уже ссылаются, на него опираются, отчаявшиеся, зовущие народ зверем. Теперь -- опираются; но не с тем же ли правом, не с тем ли малым пониманием, вниманием, делают они это, с каким еще недавно считали его "пессимистом" и "клеветником" на русский народ?
Так нельзя обращаться с художником. Нельзя пользоваться им по собственному произволу, для себя. Ему надо верить и, без готовых решений, без всяких собственных выводов и настроений, пойти за ним. Только тогда поможет он нам приблизиться к правде.
Каким же видели зоркие очи Бунина русский народ вчера, -- видят сегодня? И пусть он нам не рассказывает о народе, а показывает его. Мы сами отличим лицо человеческое от хари звериной.
II
"...Не война, а прямо бессмыслица!"
"Сказывалось исконное -- быть на стороне тех, кто одолевает. И в восхищение приводили вести о разгромах русской армии: ух, здорово! Так их, мать их так! -- Восхищали и победы революции, восхищали убийства: как дал этому самому министру под жилу, -- говорил Тихон в пылу восторга, -- как дал -- праху от него не осталось! -- Но нарастала и тревога. Как только заговорили о земле, стала просыпаться злоба..." "И непонятен был в своем молчании, в своей уклончивости, народ. -- Скрытен он, прямо жуть, как скрытен, -- говорил Тихон. -- Положим, что и музыка-то вся эта не хитрая. Правительство сменит да земелькой поравняет..." "Дело ясно, за кого он гнет, народ-то. Но, конечно, помалкивает. И надо, значит, следить, да так норовить, чтоб помалкивал. Не давать ему ходу! Не то держись: почувствует шлею под хвостом -- вдребезги расшибет!".
Это не сегодня, это было вчера. И "шлея не попала под хвост". Все потянулось-пошло в деревне, как шло раньше, веками. В деревне Дурновке или -- в России?