Мне думалось сначала написать о двух московских сборниках, вышедших почти одновременно: "Свободная Совесть" (вып. II) ["Свободная Совесть" (вып. II) -- М., 1906.] и "Вопросы религии" ["Вопросы религии" -- М., 1906.]. Но я, кажется, напишу только о втором. И во втором-то многое мне непонятно; самый же смысл существования первого, "Свободной Совести", -- его живое лицо, -- окончательно от меня ускользает. Пришлось бы утверждать, что ни смысла, ни живого лица у этого сборника нет; а я этого не хочу. Я знаю многих участников его, как людей талантливых и значительных; если данные их статьи и не из лучших -- то это еще ничего не значит. Я смысла соединения их, в одной тяжелой книжке под одной серой обложкой "Свободной Совести" не понимаю, -- и лучше не буду никого судить, оставляя это на совести участников. Может быть, С. Соловьев и А. Белый знают, где и чем их произведения связаны с длинной дамской повестью о храбром генерале, любящем розы, о его героической дочери, защищавшей крепость во время усмирения Кавказа и поддержавшей честь полка; [Имеется в виду повесть "У менонита" В. Харузиной. В литературно-философском сборнике также опубликованы стихи и поэмы Вл. С. Соловьева, П. С. Соловьевой, С. М. Соловьева, А. Г. Коваленской, Эллиса (Л. Л. Кобылинского), философские статьи А. Белого "О субъективном и объективном", "Религиозное обоснование индивидуализма".] я этой связи не вижу и лгать не хочу, что вижу. Не вижу в "сборнике", в его факте -- никакого "дела", ничего "общего". Оттого и не могу ничего писать.
"Вопросы религии"... это прежде всего действительно с_б_о_р_н_и_к, собрание людей, связанных между собой одной нитью. Если не одним пониманием (это мы сейчас увидим, одним ли пониманием они связаны), -- то, во всяком случае, одним... словом. Слово это -- христианство. В кратком предисловии сборника сказано, что "отдельные статьи внутренно будут о_б_ъ_е_д_и_н_я_т_ь_с_я о_б_щ_н_о_с_т_ь_ю х_р_и_с_т_и_а_н_с_к_о_г_о м_и_р_о_в_о_з_з_р_е_н_и_я". И добавлено: "но, при этом, авторам предоставляется полная свобода для выражения индивидуальных мнений и даже разногласий по в_о_п_р_о_с_а_м в_т_о_р_о_с_т_е_п_е_н_н_о_й в_а_ж_н_о_с_т_и". Общность "христианского" (то есть одного и очень определенного) мировоззрения (то есть миропонимания, всепонимания) -- вот чем связаны участники сборника, как они думают.
Действительно, при такой крепкой связи, такой всеохватывающей общности, не страшны частные, личные разногласия. Но что называют участники сборника вопросами второстепенной важности? Вопросы о насилии, об аскетизме, об устроении общественной жизни, ее идеале и завтрашней практике по пути устремления к идеалу -- что это, важные или неважные вопросы? Должны ли они решаться, или хоть ставиться, не разногласно у людей одного и того же миропонимания? Или они столь второстепенны, а круг "христианского миропонимания" так узок, что вопросы эти, естественно, решаются индивидуально, каждый по-своему, за чертой?
Нет, конечно, нет. Авторы сборника "Вопросы религии" -- люди глубокие, талантливые и -- это главное! -- искренние. Они искренно убеждены, что вопросы эти не второстепенны. Они искренно верят, что объединены для решения вопросов христианством и что христианство есть известное понимание мира. Они это говорят -- и я верю, что они так верят. Верю в веру -- но не в факт. Потому что если б объединяло их не слово "христианство", а одно и то же м_и_р_о_п_о_н_и_м_а_н_и_е, один и тот же взор на жизнь и мир, одно и то же его ощущение и восприятие, -- не было бы в сборнике таких одиноких, одиноко мучающихся людей, ставящих самые важные, самые глубокие человеческие вопросы и одиноко, различно, по-христиански -- но по-своему, только по-своему, их разрешающие.
Книга начинается статьей В. Свенцицкого [Свенцицкий (Свентицкий) Валентин Павлович (1879--1931) -- религиозный публицист. Вместе с В. Ф. Эрном основал "Христианское братство борьбы" (1905--1906).]: "Христианские отношения к власти и насилию", а кончается Булгаковым: "Церковь и социальный вопрос". Весь сборник посвящен отношению христианства к общественности; слишком ясно, что для авторов это не второстепенное нечто, а самое главное, самое важное; тут-то и жаждут они единодействия, веря свое единомыслие. Булгаков последнее время пишет почти исключительно о созидании устоев для "христианской общественности". Он верит в нее мягко, трепетно, оптимистично и нежно, любовно; ему кажется, что вот-вот, еще немного, -- и она уже тут, уже все есть. Он почти прав, потому что в своей, очень христианской, мягкости ему немного и нужно. Церковь христианская, в частности, православная, истинная во всем и вечная, -- в данный момент истории еще чего-то не поняла, еще держится, внешними своими проявлениями, за самодержавие, -- но она поймет, вот сейчас поймет, и все будет хорошо. И добрые, прогрессивные священники будут служить в храмах, -- окруженных "внешним двором" -- миром, "христианской" мирной жизнью, государством, -- конечно, самым тоже "христианским", на социальных началах. Это будущее христианское устройство Булгаков представляет себе непременно с "внешним двором", много раз настаивает на "внешнем дворе". Выражение он взял "от писаний": он любит тексты, особенно из апостолов, но на этот раз он взял Апокалипсис. И неудачно. Ибо там говорится: "...а внешний двор храма исключи и не измеряй его; ибо он дан язычникам: они будут попирать святой город сорок два месяца".
В самом деле, какая же христианская общественная жизнь с "внешними дворами" и внутренними притворами? Но что делать, Булгаков истинно-христиански мягок. И в сборнике он доводит, последовательно, мягкую ширину свою до полного разъединения, даже до противоположения Ц_е_р_к_в_и Ж_и_з_н_и, устраняя в жизни всякое действие, делание, всякий реальный шаг. Действие его заключается лишь в "религиозном пропитывании" того положения, в котором христианское сознание тебя застало. Если ты фабрикант, если ты чиновник, если ты офицер, прими это без протеста, не ломай -- "оставайся в том звании, в каком призван", приводит Булгаков цитату из послания и добавляет: только пропитывай дело свое христианским духом. Дальше в терпимости, кажется, нельзя идти. Сам автор оговаривается: "В таком отношении иные усмотрят "оппортунизм и приспособляемость"... Он хочет отклонить от себя это обвинение, не изменяя, однако, высказанному. О, конечно, это не "оппортунизм", не "ленивое, холодное, боязливое" отношение к делу. Это только искренний, с_в_о_й, взгляд на мир и сообразно своему темпераменту принятое слово "христианство". Это нисколько не мешает Булгакову искренно (лично и уединенно) верить во Христа. В этом смысле Булгаков, несомненно, был и остается христианином.
А вот другой, так же искренно, может быть, более пламенно верующий во Христа -- Свенцицкий. Как же он, идя из с_в_о_е_г_о миропонимания, освещает эти не второстепенные, а самые первостепенные вопросы? Если у Булгакова -- христианская мягкость, нежность и терпимость, у Свенцицкого -- христианская суровость, беспощадность, резкость, часто похожая на жестокость. Тихих мечтаний Булгакова он, вероятно, и не слышит. За словами его так и чудится строгий коричневый лик со сжатыми бровями, с тяжким золотым нимбом, мерцающим в лампадных лучах. "Кто не отрешится от этого, и от того, и еще от этого... тот недостоин Его", -- вот что говорит все время Свенцицкий. И говорит так, что мягкие, нежные христиане, вроде Булгакова, непременно должны пугаться и трепетать, -- когда он говорит. Пока говорит. Он для них не убедителен, но -- внушителен. А п_о-с_в_о_е_м_у он прав не больше, а ровно столько же, так же, как и они. Он в той же мере, такой же действительный "христианин".
В статье своей Свенцицкий, доказав как-то психо-философически, малоубедительно, но сложно, что насилие и убийство -- две вещи совершенно разные, что можно, признавая насилие (над плотью, это заметьте!), не признавать убийства, кончает совсем не по-Булгаковски и даже наоборот: "Да, христиане могут и должны прибегать к насилию в отношении неверующих (понимая это слово в нашем смысле {Т. е. не то, что не крещенные, а только не такие "христиане", как Свеницкий, не такие же точно.}). Насилие христиан должно быть направлено не на насильственный привод ко Христу, а на ограничение той похоти, которая растлевает человечество. А потому христиане могут и должны бороться с экономическим гнетом н_а_с_и_л_ь_с_ т _в_е_н_н_ы_м_и (курс. подлинника) приемами, забастовками и т. д."... "во имя Христово, во имя изгнания из тела человеческого развращающих его сил"... "и когда Церковь отделится от государства, она должна будет начать с неверующими борьбу против существующего капиталистического строя".
Таково заключение статьи. Раньше (стр. 17) Свенцицкий, подчеркивая, выразил очень верную мысль: "Никакое х_р_и_с_т_и_а_н_с_к_о_е г_о_с_у_д_а_р_с_т_в_о немыслимо". Он думает, что если бы весь мир сделался "христианским", то не было бы вовсе государства и была бы одна Церковь. Пока же -- церковь должна бороться с "внешними" насильственными мерами. Да уж тут не до того, чтобы всякий фабрикант, как и рабочий, оставались мирно тем, что они есть, исподволь пропитывая свою жизнь христианским духом! Не до ожидания близкого пришествия добрых, сознательных священников! Напротив, Свенцицкий называет "церковное либеральничанье" -- "полуистиной" и сурово его осуждает.
Хорошо, так что же все-таки делать и как мыслить христианину? По Булгакову или по Свенцицкому? Они оба претендуют на христианское мировоззренье. Мало того, они оба почему-то, считают, что они в одной и той же христианской Церкви, и даже именно православной. Какое же миропониманье у Церкви? Булгакова или Свенцицкого? С кем же она? Или где она? Впрочем, к Церкви мы вернемся, а пока взглянем добросовестно внутрь сборника, нет ли все-таки у Булгакова единомышленника; нет ли хоть двух, если не трех, с одинаковым "миропониманием".