Вот методист Эрн [Эрн Владимир Францевич (1881-1917) -- религиозный философ. Один из основателей "Христианского братства борьбы" и Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева в Москве.]. Это очень умный человек; не писатель; несомненно, тоже верующий. Он скромно озаглавил свою статью "О приходе" -- но пишет явно о христианской общине как обособленной единице, подробно развивает экономическое положение, требуя все время "общения имуществ" -- земли, орудий производств и т. д. Он опирается всей тяжестью со многими ссылками и текстами на первые века христианства, на первые общины апостольские. Со 132 страницы перевернем листы до 314. Булгаков пишет: "Мы отрицаем в самой идее церковно-хозяйственные общины, которых мы не знаем и в первые века христианства, и так учит об этом и ап. Павел, требовавший, чтобы каждый оставался в том звании, в котором призван (1 Кор. VII. 2), рабов оставлявший по-прежнему рабами, а господ господами"... и т. д. Выписывать далее не стоит, далее идет уже столько же против Эрна, как и против Свенцицкого с его насильственной борьбой.
Но у Эрна есть в сборнике и еще противник. Еще один верующий христианин, еще один из "объединенных тем же мировоззрением". Это Волжский. О, не методист Эрн, не мягкий христианин Булгаков, и не Саванаролла-Свенцицкий -- это пламенный и слабый мистик, мятущийся и беспомощный, любящий и отвергающий, жаждущий и сомневающийся, спасенный и погибающий. Литературу, слова, как плоть ее, -- с трогательной горечью рвется к ней. Если сказать, что он не верит во Христа, что он не "христианин" в этом смысле, -- то кто ж верит? В то время, как Свенцицкий зовет верующих к насилию над неверующими, Булгаков, как тактику, прописывает "пропитывание" и как идеал рисует себе храмы и "внешние дворы", Эрн обсуждает устройство общий, отрицаемых в принципе Булгаковым, и неизменно подкрепляет свои доводы ссылками на первые века: "И так было в Церкви Апостольской, но так должно быть и в Возрожденной Церкви" (стр. 124), "Так и было в Церкви Апостольской" (стр. 134), -- пока все это происходит, -- Волжский с надеждой отчаяния протягивает руки к Соловьевскому и даже, может быть, за-Соловьевскому идеалу "религиозного целого свободной теократии" и тут же, не заметив, опрокидывает Эрна со всеми его опорами... "Христианское действование, -- говорит Волжский, -- н_е м_о_ж_е_т б_ы_т_ь возвращением к опыту первых христиан; религиозный опыт -- в истории, а история не возвращается. Религиозно-христианское делание, "христианская политика" не может быть повторением дела первых христиан еще и потому, что оно уже сделано, новое должно претворить его в себя вместе с претворением вековой культуры и осложнено живым предвкушением, только еще чаемого, обетованного..." Кончает Волжский "трагизмом противоречий" и говорит, что трагизм, "внутренно принятый" -- "глубочайший трагизм христианства в жизни -- трагизм аскетизма по преимуществу". "Только здесь, только в а_с_к_е_т_и_ч_е_с_к_о_м т_р_а_г_и_з_м_е возможен подъем" над правдой жизни к совершенству правды Христовой.
Это куда темнее, чем приходы Эрна, забастовки Свенцицкого, благодушная святая нежность Булгакова, но ведь это тоже "христианское мировоззрение", и оно опять совершенно иное, даже исключающее все другие из данных, совершенно так же, как и оно исключается любым; хоть Эрновским, хоть Булгаковским. Страннее же всего, что и Волжский тоже считает свое аскетическое христианское мировоззрение единственным "истинно-христианским", ибо присущим сердцу единой истинной христианской Церкви, и опять той же -- православной.
Господи, да что же тут происходит? Неужели одиночество этих людей такое последнее, такое страшное, что они же не видят в лицо того, кто стоит рядом, никто никого не слышит? Или слышат лишь звук одного произносимого семи слова -- "христианство", иногда еще соглашения, довольствуются общим словом; а то согласие, которое ими бессознательно ощущается и которое и свело их вместе -- совершенно простое, чисто-человеческое, совершенно вне-человеческое, совершенно вне-религиозное согласие -- единодушный протест русских интеллигентов против устаревших, непереносимых более, форм русской государственной общественности. Тут они и согласны, а далее, -- при вопросе в_о и_м_я ч_е_г_о протест, -- начинаются и у них, как во всяком обыкновенном кружке и соединении, -- разногласия личностей: один склонен больше к перманентной революции другой к постепенным реформам, третий... еще к чему-нибудь, и так до бесконечности.
Держась их точки зрения, приняв их взгляд на Церковь как на носительницу истины и единого истинного миропонимания, -- нельзя, невозможно признать, что все христиане сборника "Вопросы религии" к ней принадлежат. Принадлежит только который-нибудь один. Они не могли бы сами с этим не согласиться, если б захотели выслушать друг друга. Не изменив своей точки зрения, они не имеют никакого ни внешнего, ни внутреннего права и ни малейших оснований считать себя сынами какой бы то ни было одной матери.
Но это основание имею я.
И я, действительно, смотрю на них, как на соединенных и религиозно, соединенных "христиански", -- в той единственной точке, в которой только и возможно "христианское" соединение: в вере каждого в Личность Христа. Понимая христианизм т_а_к_и_м образом, можно допустить, что они -- сыны одной и той же, не православной непременно, а всякой "Церкви", исповедующей веру во Христа. Если, конечно, соединение людей в одной точке, в личной вере в Единую Личность Христа, соединение, еще н_е о_б_у_с_л_о_в_л_и_в_а_ю_щ_е_е общего отношения к миру, еще не дающее никакого на мир и человечество определенного взора, -- может быть названо Ц_е_р_к_о_в_ь_ю.
Да, всякому из христиан, о которых мы говорим, дорог Христос -- дорога и мировая человеческая история. Они хотят соединить Христа с историей мира, оправдать историю перед Христом. Но это с их х_р_и_с_т_и_а_н_с_т_в_о_м невозможно. Они хотят "возродить" христианство, "восстановить" христианскую церковь. Уж если надо "возрождать" и "восставлять", -- значит, признают и они, что "христианство" умирает, падает. В истории, значит, пошло что-то не то, не туда, и давно уже. Так давно началось это "падение" христианской церкви, и так это общеизвестно, что в любо учебнике можно прочитать спокойную фразу: "Когда же вскоре благодатные дары в церкви прекратились"... Прекратились! До соборов, чуть ли не во времена апостолов прекратились! Что же, все человечество так "развратилось", что смело истину, шутя победило ее, и вера в сердцах оскудела, и праведников не стало? Нет, отнюдь нет. И вера оскудела, и праведники были и есть. Только "Церковь" оскудела, т. е. собрание, соборность верующих -- а верующие живы и целы. Если не предаваться досужим мечтам о чудесном "возрождении" церкви, -- то человеку, упорно верующему в "христианство", остается проклясть весь исторический путь человечества чуть не со второго века и затем, отойдя, погибать вместе с какой-нибудь "церковью" из погибающих: католической, православной -- безразлично.
А между тем (неужели так трудно это увидеть) ведь нам дано, не умаляя истины Христа, не отнимая ни единой черты от веры в Его Божественную Личность, и даже именно из этой веры исходя -- не только оправдать историю, но признать, что иною она и не могла быть. Почему не хотим мы взглянуть правде в глаза? Почему не хотим мы сказать себе раз навсегда: не "не удалось" христианство, но христианства общего, общественного, всечеловеческого, церковного в высшем смысле, -- не было, не могло и не может быть, потому что х_р_и_с_т_и_а_н_с_т_в_о н_е ц_е_р_к_о_в_н_о? Я не знаю, я не могу постичь, -- что отнимет у христианина, то есть у человека с личной, искренней верой во Христа, -- у Булгакова, у Свенцицкого, у Волжского, -- признание, что "христианство" и есть именно полная, личная вера в одну Божественную Личность? Если мы скажем, что Христос открыл нам только эту необходимейшую "правду о личности", "правду о человеке", которая не есть еще соединение отдельных людей, познающих лишь себя и Единого, в одно новое тело, если мы скажем, что Христос -- только П_у_т_ь к такому соединению всех, -- умалит ли это Христа? Христианство не церковно, но оно -- путь к церкви, путь самоуглубления в одинокой еще, личной, вере, -- и этому пути человеческая история не изменила. Она верно послужила Христу, верно и неприкосновенно пронеся Его истину сквозь девятнадцать веков, углубляя ее, воплощая ее в каждой отдельной верующей душе. Ц_е_р_к_в_и Христовой, только Христовой, начинающейся Христом и заключающейся Им Одним, -- быть не может, потому что Христос только там, где Отец и Дух, где полнота; истинная Ц_е_р_к_о_в_ь есть полнота. Почему, если мы на мертво воспринимаемый догмат о Троице взглянем живо, реально, если скажем, что церковь, с_о_е_д_и_н_е_н_и_е отдельно верующих, подлежит воплощению лишь в пришествии Духа, которого пошлет Сын и который "будущее возвестит нам"; почему, если мы возьмем Христа лишь как истину, жизнь и п_у_т_ь к церкви, -- мы умалим Христа?
И пусть не возражают мне, что в христианской церкви -- не мертвый догмат о Троице, а сама Троица. Достаточно капли трезвости, капли искренности, чтобы признать, что во всех христианских церквах всегда был и поныне живет только один Христос, об Отце же и Духе лишь упоминается. Весь трепет, вся молитва, все сердце каждого верующего были отданы только Христу. И это благо. Если же не так, если права "церковь" существующая, утверждая себя истинной Церковью всечеловечества, ибо уже во времена апостольские сошел на нее Дух, излилась благодать, -- то не в этом ли утверждении последняя гибель христианства и Христа, победа над ними истории? Потому что если в те времена уже исполнилось обетование "о будущем", уже излилась вся благодать, -- то ведь она и иссякла. "Прекратились в церкви благодатные дары". Чего же и откуда ожидаем мы еще, если все уже было -- и перешло? Тогда конец, тогда воистину "тщетна и вера ваша" в живого Христа, нынешние христиане! Но не тщетна вера, ибо не церковно учение "церкви" о Духе. Был путь, было воздыханье, чаянье и надежда в каждой отдельной верующей душе, -- а исполненья не было еще. Был только залог его: одинокая крепкая вера -- живая -- в Одного Христа.