На реке, в месте укромном, заслоненном от боя береговым выступом, казаки-запорожцы -- есаул Поддубный, хорунжий Косолап, рядовые Дятел, Матерой, Хлопко и другие, всего человек двадцать -- сидя кругом, пьют пенник из бочонка с выбитым дном, отнятого у своей же обозной бабы торговки. Тут же опрокинутые вверх оглоблями санки и подстреленная, с четырьмя окоченевшими, прямо как палки торчащими ногами лошаденка. В санках под овчинным тулупом лежит, точно спит, старая баба. Только седая голова ее, с черным на простреленном виске пятнышком, видна из-под тулупа. А немного поодаль, под лисьей шубкой, молодая девка, должно быть, старухина дочь, тела и лица ее не видать, видна только нога в высоком смазном сапоге и в шерстяном красном чулке под синею, в клочьях, юбкой, да голая по плечо, белая на оттепельном сером снегу протянутая рука, да часть такой же белой девичьей груди с алой струйкой запекшейся крови, точно монистом из яхонтов.
Косолап (с благообразным иконописным смуглым лицом, с висячими седыми усами и длинным седым чубом, подсвистывая и позвякивая вместо бубенцов двумя пустыми чарками, донышко о донышко):
Уж ты пьяница-пропойца, скажи,
Что несешь ты под полою, покажи,
Из корчмы иду я, братцы, удалой,
А несу себе я гусли под полой.
Ой, жги, жги, жги.
Пошла баба в три ноги.
Поддубный (молодой, с красивым и наглым лицом, совсем пьяный, заплетающимся языком): Пей, гуляй, православный народ. Охота нам воевать за Бориса. Буди здрав государь наш Димитрий Иванович. "Я, -- говорит, -- не царем вам буду, а батькою". Не хотим против него идти. "В царстве моем, -- говорит, -- ни богатых не будет, ни бедных, -- все равны, по Евангелию".
Хлопко: Воля, значит, вольная, проси, душа, чего хочешь. Эх, любо, и помирать не надо. Не пойдем воевать.