Пан Станислав: Воля ваша, паны, а я все гляжу на него, да в толк не возьму, кто он такой. Шутка сказать, сам папа признал. Может, и вправду царевич. Вон все говорят, вместо него другого младенца зарезали...
Ян Замойский: Кто говорит? Москали набрехали, а мы и уши развесили. Что за Плавтова комедия, помилуйте, велено было царевича убить, а убили куренка.
Пан Станислав: Да этот-то, этот-то кто же? Оборотень, что ли?
Ян Замойский: А чорт его знает. Беглый монах, хлоп Вишневецких, аль сам бес во плоти. Лучше знают про то отцы иезуиты, -- их стряпня, их и спрашивай.
Пан Иордан: А я, Панове, так полагаю, не в обиду будь сказано вашей милости. Кто он такой, нам горя мало. Сколько было примеров, что Бог возвышал из подлого звания людей: царь Саул и царь Давид тоже не белая кость. Так и этот, кто бы ни был, есть Божье орудье. Будет нам польза и слава немалая, как посадим его на московский престол: тут-то и запляшут москали под нашу дудку.
Ян Замойский: Кто под чью дудку запляшет, пану Богу известно, а войну затевать из-за вора, лить за плута польскую кровь, чорта делать орудием Божьим -- всему честному шляхетству позор. Появляется о<тец> Мисаил.
Пан Станислав (указывая на него): А вон и Силен краснорожий, Дон Кихота московского Санчо Панса верный.
О<тец> Мисаил, с подстриженными волосами и бородой, в слишком для него узком опарантового бархата польском жупане, в желто-шафрановых атласных штанах в обтяжку, с необыкновенно важным видом проходит мимо, останавливается в стороне и смотрит, как Димитрий, после мазурки, усаживает Марину.
Марина (обмахиваясь веером): Уф, закружили, с вами беда. А кто пана мазурке учил?
Димитрий: О<тец> Алоизий.