I

Говорят о том, все чаще и чаще, что исчезает жизнь: быт, любовь к жизни и умение жить. Смотрят в прошлое и в настоящее и находят, что отцы наши умели жить, ценили и видели мир, а мы уже не ценим, и не видим, и не любим, и не творим, мы -- безбытны. И чем дальше, тем идет все хуже.

Смерть Чехова, этого тонкого, любовного художника мелочей, особенно возбудила внимание к "быту" и к современному, как будто его отрицающему, как будто идущему вне его течению жизни. Самые разнородные и разномысленные люди, каждый по-своему, поднимают этот вопрос и по-своему решают его. Одни говорят: идейность убивает творческое и действенное отношение к жизни, отрывает человека от корней, делает его беспомощным и отвлеченным. Другие, между ними и Розанов, наш "плотовидец", пророк "земли и земного",-- винят исторические религиозные уклоны, влияние новых принципов, будто бы отвергающих и уничтожающих землю, жизнь и плоть, как нечто низшее. Сказано, что "к концу мира охладеет любовь",-- кричит Розанов,-- и вот она уже охладевает! Исчезает жизнь, вся ее милая прелесть, весь ее стройный, вкусный, веселый уклад, вся ее непосредственная, безличная радость! Опомнимся, вернемся к сочной библейской правде, заживем по-старому, чтобы сходить в могилу, "насытясь днями" и имея твердое бессмертие в многочисленном потомстве. Библейский быт -- вот к чему нам надо стремиться!

О "быте" горюют и так называемые "декаденты". Но они говорят, что вся беда не оттого, что "любовь охладела", а оттого, что, напротив, она чересчур выросла, умножилась в душе, сама по себе, а жизнь в это время отдалилась, обесцветилась, и любовь к ней неприложима, не приходится по мерке. "Декаденты", жалуясь и тоскуя, не заходят, однако, так далеко в историю, как Розанов, не мечтают о библейском житье, а с унынием любуются недавним прошлым, помещичьим житьем, расцветом вишневых садов,-- ну, в крайнем случае, художественностью, выписанностью домостройного порядка жизни. Они не отдают себе отчета, сколько в этом любованьи исторического эстетизма. Но им тоже кажется, что у нас нет своего "быта" и что это горестно, что эта безбытность -- слабость.

Тут происходит действительно нечто горестное -- горестное недоразумение. Как-то повелось, что смешивают два слова: быт и жизнь. То скажут, что нет быта, то что нет жизни -- и точно оба слова значат одно и то же. А между тем это не только не одно и то же, но это два понятия, друг друга исключающие. Быт начинается с точки, на которой прерывается жизнь, и, в свою очередь, только что вновь начинается жизнь -- исчезает быт. Быт именно перерыв, отдых жизни, как будто летящая птица складывает крылья и садится на дерево. Она жива, она опять полетит, опять будут мелькать мимо новые облака и горы, приближаться и проходить, как события, а пока она отдыхает -- около нее все тот же узор листьев, мирный и неподвижный, и одинаково тверда та же ветвь под ее лапками. Жизнь -- события, а быт -- лишь вечное повторение, укрепление, сохранение этих событий в отлитой, неподвижной форме. Быт -- кристаллизация жизни. Поэтому именно жизнь,-- то есть движение вперед, нарастание новых и новых событий,-- только она одна -- творчество; и это творчество исключает быт, движение круговое, повторительное, почти инстинктивное охранение завоеванного, без рассуждений, без желаний. Воистину отдых.

Я не хочу унизить "быт", отдых нужен, ему его место; но горевать о том, что у нас не вечный отдых, о том, что сейчас у многих и у многих из нас нет "быта" (а, следовательно, есть "жизнь")--мне кажется просто безрассудным. Слава Богу, что есть жизнь! Что есть вольно мчащийся поезд, управляемый определенным и сознательным каким-нибудь желанием, что мелькают и остаются позади светлеющие деревья и зори, все новые, попутные события. А если в пути и не знаем мы, в какой час завтра встанем, и чем пообедаем, и какого чина человека встретим,-- мы ведь на это не жалуемся. Те, кто утомятся,-- оставят поезд, оснуются на станции и будут отдыхать, тут уже им будет время с любовью расставить мелочи по местам, установить порядок жизни, обычаи, правила, весь мирный круг быта. А когда отдохнут -- поедут дальше, навстречу событиям, и сам собою разрушится привычный строй их житья.

Люди быта и люди жизни не должны бы никогда враждовать между собою, ни упрекать одни других. Ведь правы и те, и другие, ведь они не могут завидовать друг другу,-- каждый имеет то, что ему в данный момент нужно,-- отдых или движение. Но на деле выходит не так; и это естественно, потому что и жизнь живут, и быт устраивают люди скопом, в больших соединениях; и непременно между бытовыми попадутся более жизненные, между жизненными -- более бытовые, и вот эти-то неуместные, имеющие не то, что им нужно, но задержанные общей массой окружающих,-- недовольны, несчастны, мучаются. Они унижают среду, в которую попали, проклинают ее, слабые -- презирают. Проповедуют всеобщее возвращение или к быту, или, если они живые, но в быту,-- к жизни. Всеобщее для всех и одновременно! Это еще та личная нетерпимость к свободе, непроникновение в прекрасные, совершенные, мировые законы, которые рождаются из недостатка сознания и самознания.

Чехов был в быту -- и ненавидел быт, томился им, ненавидел быт -- любя и зная его; так мы иногда собственную руку ненавидим,-- и ведь все-таки она своя, ближе чужих, ее не оторвешь; чтобы оторвать, для спасения сердца, надо иметь редкую силу. Чехов этой силы не имел, он так и протомился любовной ненавистью до самой смерти. Она, его ненависть, была такая бессознательная и такая любовная, что многими, вот хотя бы "декадентами", безбытными и безжизненными (есть и эта середина, таков бессознательный эстетизм), была принята за чистую любовь к быту. Не умея жить и не умея устроить быта, томясь в пустом пространстве чистого и притом не осмысленного созерцания, декаденты -- одни возлюбили Чехова за его якобы чистую любовь к быту, к этому повседневному круговому житью со всеми мелочами, другие умиляются рассказами этого писателя, вообразив, что быт и жизнь одно и то же, что мелочи, повторяющиеся и вечные, у Чехова -- "прозрачны", а стоит только бытовые явления сделать прозрачными -- они превратятся в события. Декаденты, по примеру всех других "партий", самых противоположных, тащут Чехова к себе: он наш! А Чехов, как стоял на одном месте, страдающий, слабый, глубокий, значительный, так и стоит. Ничей, свой и Божий. Он показал нам трагедию человека жизни -- в быте; и это, может быть, остережет многих и укажет им их путь -- если уж нужно искать действенной пользы в художественных произведениях Чехова.

От непонимания глубин пропасти между жизнью и бытом многие, грустящие о быте, соединяют любовно Чехова с Достоевским. Это уж совсем непростительно. У Чехова еще была ненавистническая любовь к быту и быт. Достоевский -- сама жизнь, мелочи его -- грандиозны, все беспорядочно и неправильно, ни одного возвращения, ни одной круговой черты быта: одни события! Это истинный и постоянный переоценщик всего, а в быту именно цены-то и стоят неподвижно, те же сегодня, как вчера, и об этом-то и заботятся бытовые люди. Сегодня -- вчерашние, а о "завтра" быт не думает, пока "завтра" не сделается, по порядку,-- "сегодня"; тогда его нужно хранить по примеру "вчера", не отступая ни на линию. И люди, живущие в быту, никогда не видят себя извне, даже не замечают своего "быта", отнюдь не наслаждаются им, а просто уверены, что житье их -- правильное житье. Эстетики умиляются теперь, глядя назад, перед "способами солить и мочить вишню", а Фирс из "Вишневого сада", который "способ знал", в то время никакого экстаза особенного не испытывал. Также и домостройный боярин, также и -- сойдем глубже -- библейский израильтянин, устроивший свой дом, своих жен и овец по вековым законам и правилам. Умиление эстетическое, усиленное расстоянием, надо положительно выделить из вопроса о быте и жизни.

Оговариваюсь также, что, утверждая равноправность быта с жизнью, как необходимые периоды отдыха, перерыва движения, в разное время нужные для многих и постоянно существующие наряду с постоянным движением других,-- я отнюдь не утверждаю неизменности форм быта. Как будто этап для отдыха -- только одно-единственное место, и, уехав далеко вперед, надо для передышки и сна к нему же возвращаться! Но заметьте,-- и это опять естественно,-- самые горячие проповедники быта почти никогда не рисуют будущего быта, а всегда оглядываются и хотят что-то устроить по примеру прошлых остановок, прежних круговых обычаев. Тот вздыхает о соленых вишнях, другой о Домострое, Розанов простирается назад до Библии и Вавилона... Вот так! Вот, чтобы вроде этого! Мечты же о быте, усилия создать картину будущего быта: возможного, прекрасного, продолжительного, и желательного -- всегда жалки, картины не пленительны, не увлекают, мертвы и ненужны. Быт не создается людьми, он вообще не создается, а выходит сам; ведь мы не выдумываем наших снов, а видим их. Как знать заранее условия местности, где остановишься? Как знать вперед, где устанешь и где именно захочешь отдохнуть, и с какой душой, наконец, оставишь поезд жизни, после каких путевых "событий"? А из этого и сложится наш быт, наши сны.