— Нельзя же так! Невозможно же! — заволновалась все время молчаливая Хеся.
Потап Потапыч кивал головой с довольным видом.
— Ну да, да, я именно так его и понял. Человек был молодой, нервный. Не всем под силу. Вон Бабушка, тоже сидела, как узнала про Ивана Николаевича. Эта выслушала, помолчала, подумала — плюнула: тьфу! И только. Осталась, как была. А что, — прибавил он, обращаясь к Юсу, — Петя-то что же говорил?
— Вот это самое и говорил. Сознавал уж, что свернулся и что назад ходу все равно нет. Ничего. Рассказывал, как трудно было выдержать. Его два раза из тюрьмы в охранку требовали и назад отсылали. Потом уж, когда ушел да с воли опять письмо написал, — поддались, поверили. С воли пишет — ну, значит, действительно. Да и то…
— А что? — спросил Потап Потапыч.
— Нелегко было. На умницу одного здешнего наскочил. Уж он его и так, и этак… Петя все держится. Наконец тот взял его за плечи, толкнул к зеркалу, — большое зеркало у него в кабинете, — и шепчет: "Посмотри. Хорошо вы рассказываете, а глаза-то у вас лгут. Ну да ладно!" Бросил Петю и вышел за портьеру. Петя не будь дурак, — к портьере — и заглянул. А там — двое… и кто!
Юс наклонился и шепнул что-то на ухо Потап Потапычу.
— Да нет? — изумленно проговорил тот.
— Право. Иван Николаевич и… сам. Петя утверждал положительно.
Потап Потапыч вздохнул и улыбнулся.