Ищущие Бога. -- Мечты о жизни и мечты о смерти. -- Мистика Л. Андреева ("Сашка Жегулев"). -- Ремизовская "свечечка".
Жалуются на "литературный неурожай" нынешнего года. Это неверно. Книг столько же, сколько всегда, если не больше. Как всегда -- мало интересных или замечательных, но ведь это -- явление обычное. Наши "признанные" тоже не замолкли: и Куприн, и Андреев, и Арцыбашев, -- все, они продолжают... как это говорится?.. дарить нас плодами своего творчества. Что-то давно не видно Сологуба: конец его "Навьих чар" еще не напечатан [...конец его "Навьих чар" еще не напечатан. -- Четвертая часть "Дым и пепел" романа "Навьи чары" была напечатана в сб. "Земля" в 1912 г. (кн. 10, 11). Во второй (окончательной) редакции роман стал называться "Творимая легенда"; в нем четыре его части были сведены в три (Сологуб Ф. Собр. соч. СПб.: Сирин, 1913-1914. Т. 18, 19, 20).].
Но до знаменитостей я дойду, а сначала упомяну о двух книжках писателей малознаменитых, совсем разных (один даже не беллетрист) и по-разному меня интересующих.
Одна книга -- А. Панкратова "Ищущие Бога". Это уже второй том. Как жаль, что вопросами, имеющими громадную важность в деле изучения современной России, занимаются писатели-репортеры, писатели с крайне ограниченными данными, -- вроде А. Панкратова, Бонч-Бруевича [Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873--1955) -- публицист, историк, мемуарист.] и т. д. Сколько бы такой писатель ни наблюдал, сколько бы он даже ни знал, -- он не способен быть тут полезным. Если он знает, то как раз то, что неинтересно; если наблюдает, то бессильно, поверхностно. Г. Панкратов берется за "религиозные" очерки вовсе не потому, чтобы тема эта его особенно интересовала, а так: лежит она праздной, можно и взять. Исполняя репортерские свои обязанности, г. Панкратов был, вместе с другими корреспондентами, от "Колокола" ["Колокол" (СПб., 1906-1917) -- общественная, церковная, политическая и литературная газета, издававшаяся В. М. Скворцовым с двумя приложениями -- религиозно-нравственным еженедельником "К русскому народу" (1908) и церковным иллюстрированным еженедельником "Голос истины" (1909-1910, 1914-1915).] и "Нов. Времени", киевском театре 1 сентября. И на страницах "Исторического Вестника" ["Исторический вестник" (СПб., 1880--1917) -- ежемесячный научно-популярный и историко-литературный журнал, основанный и редактировавшийся до 1913 г. С. Н. Шубинским, а затем Б. Б. Глинским.] он описывает тамошнее происшествие с гораздо большей живостью и воодушевлением, нежели совершенно непроницаемых для него -- психологически -- сектантов или старообрядцев. А попытка некоторого исторического исследования ("Отец Матфей, духовник Н. В. Гоголя") кончила для г. Панкратова уже совершенной неудачей; напрасно было и ездить (по репортерской привычке) в Ржев, место последнего пребывания о. Матфея. Мы ровно ничего нового не узнали от г. Панкратова об этом замечательном пастыре. Мы даже не знаем, что думает о нем г. Панкратов, да, кажется он и сам этого не знает. Только твердит: о. Матфей совсем не то, что о нем писали. Что же, если не то и не это? Г. Панкратов не отвечает и, путаясь (сам чувствуя, кажется, что путается), обнаруживает крайнюю неопределенность взглядов на церковь, на православие, полное смешение понятий. Чтобы не только проникнуть в психологию отношений Гоголя и о. Матфея, но даже чтобы подойти к ней, требуются качества иного сорта, а подвижности репортера, едущего в Ржев и опрашивающего столетнюю старуху, недостаточно.
Любопытнее других в книге г. Панкратова очерк "Николай Толстой". Любопытен внешне; по странности приключений этого злополучного униатского священника и по некоторым сведениям, которые он дает о жизни Вл. Соловьева. Известно, что именно Н. Толстой присоединил Соловьева к униатству. Мы узнаем, кроме того, что в Твери и в Нижнем Новгороде были в 1898 г. съезды последователей соловьевской идеи соединения церквей, в Н. Новгороде даже с первым соборным служением. Сан греко-католического епископства в Твери был предложен В. С. Соловьеву. Он ответил: "Я не добивался епископства, но если Богу угодно и римский престол найдет это нужным -- не откажусь".
Приключения же самого Толстого прямо сказочны. Он раз даже был "почти" съеден на Алеутских островах. "Почти" -- в том смысле, что при нем дикари съели другого миссионера.
Вот о приключениях и дикарях г. Панкратов рассказывает бойко. Он, конечно, может сказать, что его сфера -- объективное наблюдение, что он, по Достоевскому, "любит жизнь прежде смысла ее"; прежде -- это ничего; но хоть после смысл все же требуется. А кроме того, есть жизненные явления, брать которые вне их смысла нет никакой возможности: они лишаются самой жизни под бессмысленно наблюдающим взором. Таковы явления религиозно- жизненные. И они умирают в руках гг. Панкратовых и Бонч-Бруевич которые упорно подходят к ним без "смысла".
Но Бог с ними, с Панкратовыми. Займемся беллетристикой. Вот книга Н. Крашенинникова [Крашенинников Николай Александрович (1878--1941) -- прозаик, драматург.] "Мечты о жизни". Я одну выбираю из кучи других новых книг не потому, что а особенно хороша или замечательна, а просто потому, что -- то книга смутная, мутная, легкая, слабая, тонкая, что автор ее до последней степени не определился, а следовательно, лает нам возможность надеяться на что угодно, делать всякие предположения. Хотя странно, что он до сих пор не определился: столько книг издал, книг, должно быть, семь или восемь. И все не одинаково написаны, разной манерой, различным языком. Все они, впрочем, дают ощущение какой-то беспомощной слабости, точно слишком короткого дыхания. "Мечты о жизни" -- необыкновенно удачное заглавие. Ни капли "жизни" нет в этой книге, а только "мечты", чуть слышный вздох о жизни. Рассказики без концов, да и без начал, -- паутинные намеки, тихий, робкий шепот. Главное -- робкий. Вряд ли автор будет когда-нибудь "знаменит", даже если выработается, определится в положительную сторону (а ведь и это -- будет ли еще?); у нас теперь знаменитость берется "дерзанием", в большинстве случаев даже только им одним. Само по себе "дерзание" -- вещь прекрасная, но в последние времена так оно утомило, так надоело, так часто обманывало, что уже нет к "дерзающим" никакого доверия; робость г. Крашенинникова милее, ближе и надежд больше возбуждает. Но, конечно, если эта робость, неуверенность, неустойчивость -- коренные свойства писателя, -- дело плохо. И нужно сказать правду; определенного роста в г. Крашенинникове пока не замечается. "Мечты о жизни" -- как бы эскизы, заметки, наброски отдельных глав для будущей работы. Г. Крашенинников и воспользовался ими в своем романе "Барышни" ("Русская Мысль"): там есть глава (может быть, и не одна), которая в книге "Мечты о жизни" напечатана отдельным рассказом. Однако роман "Барышни", хотя это и большая вещь, написан так же эскизно, отрывочно и робко, как "Мечты". Так же, подчас, нежно, тонко, -- но это опять не жизнь, это бессильные Мечтания о жизни; та же вялость неокрепшего стебля.
Что сказать о продолжении романа Арцыбашева "У последней черты"? (Альманах "Земля", Московское книгоиздательство). Может быть, лучше вовсе ничего не говорить. Беспросветно скучно, неисцелимо старо и пошло, -- не хочется, совестно доказывать слишком явное, жаль автора. Стоит ли бороться со слабым? Нужно ли подталкивать падающего? Нет, никогда я не держался этого жестокого и, -- надо сказать правду, -- глупого правила. Следовало бороться хотя бы с Арцыбашевым в пору его силы, тогда, когда он мог соблазнять малых, когда, действительно, были "студентики Феди", приходившие серьезно спрашивать, жить им или не жить по "Санину"? Теперь же и Федя подрос, да если и не подрос -- Не придет спрашивать, убить ему себя или не убить "по Наумову и Краузе": слишком уж топорно несоблазнительны эти герои "Последней черты"; слишком надорвал бессмысленным криком свой голос Арцыбашев, теперь это уже не голос, а сплошной хрип.
"Берегись подтолкнуть падающего..." Падает ли Л. Андреев? Это еще вопрос; во всяком случае падение тут несколько иное, не арцыбашевское (каждый, впрочем, падает по-своему). Что есть (или близко) какое-то падение, чувствуется все же по знакомой внутренней неохоте бороться с писателем, по невольному страху -- как бы не толкнуть слабого. Когда Л. Андреев воистину был "властителем дум" русской литературной интеллигентщины и русской молодой, не очень культурной, но искренно увлекающейся толпы, когда его до одурения захваливали журналисты, а в Финляндию к нему, точно в Ясную Поляну, кинулись кинематографщики и юные овцы, -- паломники, с вопросами: "как жить?" -- вот в то время жаль, что не нашлось каких-нибудь Белинских или Добролюбовых, которые бы трезво и властно сказали свое слово. Оттого, что не случилось этого, вся беда и вышла. Беда для толпы, но неизмеримо горшая для самого писателя. Он не мог в этой переделке сохранить способность самокритики; не мог не стать на учительское место, и стал тогда, когда ему самому еще следовало учиться и учиться. Кроме того, преждевременная слава приуготовляет писателю, -- если он не гений и не сильный ум, -- великие горести впереди, даже отчаяние: малейшая измена толпы, чуть-чуть более трезвое отношение, -- и он уже не перенесет. Венский стул для того, кто привык сидеть на троне, -- да разве не последняя это глубина падения?