Два слова о странном совпадении: в том же 16-м Альманахе "Шиповника", сейчас после "Жегулева", напечатан маленький рассказ А. Ремизова -- "Петушок". Рассказ очень милый. То же время, -- время революции, -- как и у Андреева. Петя (мальчик) так же мечтает "идти в разбойники". И тоже убили его. И материнская любовь (у Ремизова бабушка) все перенесла и претерпела. Правда, мальчик только мечтает о "разбойнике" (слишком мал), но зато мечтает, что он "разбойник настоящий, черный, голова смазана коровьим маслом, нос -- три носа, один на другом, рука скрючена..." "и будет разбойничать, и будет бой кровавый...". У Жегулева, загадочного разбойника с "красивым до боли лицом", мать, которая "крича, молится сыну" и "шутя утверждает бессмертие жизни и бесконечность страдания"; у Петьки мать-бабушка тоже "перенесла" все, -- и молится она, как старая, простая женщина, всяким "Чудотворцам"; все свечки не могла поставить, а там, глядишь, и поставила ее, -- "неугасимый огонек, сжигающий в сердце последнюю, безвинную, горькую обиду; и глаза ее тихо теплились, это вера светилась в глазах ее крепкая... доносящая до последних дней свечечку, огонек святой через все беды, все напасти, когда уж все отнято...".
Эта же бабушка, чтоб не отстать от внучка, строила баррикады на улицах, все строили! "подняла щепочек, стружек всяких, понесла"...
Сцена эта особенно трогательна.
Конечно, аналогия обоих рассказов, ремизовского и андреевского, очень внешняя или уж очень глубоко внутренняя. Интересно отметить, как далек Андреев от всякого проникновения в психологию русской души, далек от народа в его мистике, а о ней-то он и хочет писать. Ремизов ближе детскостью своей; детскость вливается в сердце народное. Оттого-то и фальшива мистика Андреева, что она "интеллигентская" у него насквозь, и никогда бабушка не поставит свечки ни Жегулеву, ни Анатэме, ни даже Неведомому в Сером [Неведомый в Сером -- так в трагедии Андреева именуется Анатэма. Некто в сером -- также персонаж пьесы Андреева "Жизнь Человека" (1908).].
"Не суйся", -- сказал бы мужик "обреченному и зачарованному" Саше, ежели бы такой Саша мог существовать.
"Не суйся, аред" -- скажет тот же мужик Леониду Андрееву, когда он ползет к нему с предложением поставить "свечечку" Великому Серому...
А курсистки... если они по молодости и наивности еще помолятся "нежному Саше" ["Нежный Саша" -- Сашка Жегулев из одноименного романа Л. Н. Андреева.], то, пожалуй, их тоже ненадолго хватит.
Подымется ли завеса с глаз писателя? Большой нужен для этого ум, большая воля. И жаль, если не подымется.
Русская мысль. 1912. No 1 (в разделе "Литература и искусство" под псевдонимом А. Крайний).