-- Пусти! Пусти меня! -- плачущим шепотом говорил Владя.
Но Маврушка глупо не пускала его и твердила:
-- Ой, да и какой же ты молоденький! Ну, совсем дитенок! Да постой... постой...
Наконец, высвободился понемногу, отполз на четвереньках, потом встал с трудом. В белесоватой, насквозь прозрачной ночи все было видно. И как он полз, и ее развалившийся платок, закомканная юбка, и широкое лицо Маврушкино с распущенными губами. И все-таки красивое, серьезное. Только Владя этого не видел, не глядел ей в лицо.
Ему вдруг такое страшное почудилось, что он и повторить себе не смел, а оно все-таки стояло, оно одно.
Маврушка медленно поднялась, оправилась и пошла к нему.
Вот подошла. Точно не видит, что он уходит.
-- Прощай, теперь прощай,-- сказал Владя торопливо.
-- А завтра придешь, глупенький? Придешь? Я ждать буду. Я уж так тебя люблю, так люблю...
И наседает. Владя неловко, холодными руками слегка отстранил ее, упершись в грудь, и пошел к дому. Шагал торопливо, не оборачиваясь. С трудом, но не замечая, что трудно, влез в то же окно столовой и потащился по лестнице наверх. Недаром во сне Кременчугов смотрел на него и смеялся. Недаром.