Она и Медведкина своего милого точно не замечает, по крайней мере, не говорит ничего, торопится.
Пришла, чашку у постели Владиной наспех поставила, села на постель и смотрит на Владю, бледненького, несчастного, укутанного до подбородка одеялом. Свеча горит на ночном столике, а дверь на балкон заперта. У Веры одна щека краснее другой от нетерпения, и темные завитки на висках, короткие, выбились из туго заплетенной косы.
-- Ну, скорее. Какая еще трагедия тут у тебя? Что?
-- А то, что я тебя ненавижу,-- проговорил Владя медленно, не спуская с нее глаз.
Вера чуть повела бровями.
-- Хорошо, ладно... Я тебя тоже. А теперь рассказывай по порядку все, как было.
-- Только свечку потуши и дверь на балкон открой. Будет достаточно светло. А так -- мне стыдно.
-- Скажите пожалуйста! Стыдно ему! Да, впрочем, сделай одолжение, лучше будет.
-- Мне не тебя, а вообще стыдно,-- сказал Владя, пока она тушила свечу и открывала дверь.
Внизу, в столовой, еще гремели посудой и кто-то разговаривал. Но сад вечерний, молочно-белый, опять сырой и теплый, был так шумен своими шепотливыми шумами, шорохами, стрекотаньями, ручьевыми стонами, что человеческое внизу совсем заглушалось его тишиной.