"...понимаю вас отлично... И не насилуйте себя, не дожидайтесь "пафоса" для писания в П. Н. Если у вас вообще есть охота писать (о "Недавнем")... мне пришло в голову вот что...".
M. M. предлагает мне страницы "Звена". Ближайшим сотрудникам, просившим разрешения дать отзыв о книге редактора, он отказал.
"...Я мог бы разрешить писать о моей книге в "Звене" только писателю... который и в моих глазах не способен поддаться, лаже бессознательно, какому-либо пристрастию...". "Не знаю, как бы вы к этому отнеслись, но вам я бы спокойно доверился...". "...Только, ради Бога, скажите откровенно ваше мнение...". "...Я слишком давно и слишком глубоко уважаю печатное слово, чтобы не преклониться перед стремлением говорить всю правду до конца... Прошу вас потому дать мне согласие только в том случае, если вы чувствуете, что и на страницах "Звена" можете также писать обо мне, как писали бы в другом месте", то есть "при ощущении полной внутренней свободы...".
Мое согласие было дано -- с уговором: если что-либо в статье покажется М. М-чу не совсем понятным, или спорным, -- он рукопись в печать сразу не пошлет, а снесется со мною. На это 21 июня:
"...От первого до последнего слова -- во всем, во всем с вашим письмом согласен. Договор, значит, заключен по всей строгости закона. Можете даже, если удастся, вставить слово, что с особою редактора не считаетесь. И пишите по-кордельевски (Корделия, кстати, моя alte Schwache {старая слабость (нем.).}...".
(Последнее касалось моего замечания относительно общей моей "сухости" в критике и скупости на хвалебные слова.) Строки этого письма так же прямы и стройны, хотя вот конец его:
"...День моего отъезда не установлен: схватил грипп и пишу это письмо лежа в постели...".
Лишь 8-го июля:
"Оправился, наконец, от своего гриппа и послезавтра, 10-го, отправляюсь на отдых. Адрес мой Menthon St-Bernard...".
Через 10 дней, 18 июля, -- письмо очень интересное. Повод -- моя рукопись, но не в ней дело, а в мыслях M. M. о своей книге.