Но дни сентября бегут, бегут... Вот последний листок знакомого почерка, совсем такого же крепкого, чуть-чуть разве более пологого (помечено 20 сентября):
"На сей раз не жара, а нечто худшее задержало мой ответ. Прихворнул -- припадок сердечный (не из тяжелых, правда) -- пролежал неделю. Начинаю вставать, но еще писать много не могу. Ограничусь потому и скажу лишь, что письмо ваше сильно обрадовало меня".
Полстранички о "Звене" и о делах, затем конец:
"...А пока дружески жму вашу руку. Когда оправлюсь, напишу опять".
"Опять" -- не наступило. Больше мы с Максимом Моисеевичем ничего друг другу не написали.
Но все это, -- не правда ли? -- такое... уж не "недавнее", а вчерашнее, или даже "сегодня утром"; и гораздо мне было бы естественнее получить завтра конверт со знакомым, тесным, почерком от живого М. М-ча, нежели думать, что он -- умер. Это не входит в чувство: только в изумленную мысль... Но и она не признает его "мертвым", -- не существующим, не сущим.
К "не сущему" невозможно живое отношение. И с какой легкостью рвется, порою, отношение к умершему! Его вбирает, на краткую минуту, чужая "память" (в чужой памяти "жить" -- нельзя, это лишь метафора). О нем начинают говорить, не считаясь с ним -- воистину "как о мертвом", -- что он был такой, имел такие-то высокие качества, делал такие-то прекрасные дела... Словом, говорят и хорошо, и верно, но так, как не говорили бы, если на секунду предположить, что он -- слышит...
Меня не оставляет чувство, что Максим Моисеевич слышит: и говорить о нем я могу лишь так, как если бы это было -- при нем. Мало того: мне кажется, что все, имевшие с ним близкое соприкосновение, все работавшие с ним, должны ощущать то же самое. Разве чувствуют себя сотрудники "Звена" -- окончательно покинутыми? Пусть говорят, как хотят и как хотят зовут эту непокинутость: уважением к духу, к памяти... все равно, важно лишь чувствовать присутствие отсутствующего.
Когда, в прежние времена, умирал глава семьи, его место за столом оставалось незанятым, прибор готовым, как для живого. Во всяком деле -- друг друга -- спрашивали: а как решил бы он? И как он -- так решали и они.
В "Звене" Максима Моисеевича никем заместить нельзя. И не нужно. Ведь он, для этого дела, не только искал -- он и находил тех, на кого мог опереться; не напрасно же он, не в пустоту же, подчеркивал "бесконечное стремление к свободе мысли и бескорыстное искание...". Кто-то ведь слышал и услышал его?