Политический террор послереволюционных годов -- вещь естественная и, вероятно, необходимая. Когда революция достигает своих целей, то новая власть должна, заканчивая борьбу, защищать новый, завоеванный революцией, режим.
Но в России, с 1905 г. вплоть до 1910, было не то: старая, уцелевшая власть защищала себя и старый режим. Действительно "искоренялась смута", или... революция, по г. Ландау.
Если это делалось под прикрытием "дарованных свобод", то я решительно не знаю, кого это прикрытие могло обмануть, кого обмануло. Самых увлеченных отрезвил разгон первой Думы и дальнейшая история нашего quasi-парламента. Все знали совсем не легендарные слова Николая II: "Я ничего не имею против конституции, если в то же время будет сохранено самодержавие".
Самодержавие и сохранялось, а конституции не было, -- хотя запрещалось говорить о том, что ее нет, равно, как и о том, что она есть, -- вообще запрещалось о ней заикаться.
Помнится мне разговор одного писателя с министром Щегловитовым. Писателя этого обидела охранка, -- но не совсем привычным способом: отняла у него начало его работы, Рукопись, которую он даже и не думал печатать, да и как бы он мог, раз это было только начало? Такой "некультурный" поступок и дальнейшее, не более культурное, поведение охранки заставили писателя попытаться дойти до "самого" министра. Надо сказать правду, "сам" оказался культурнее 0хранки и обещал содействовать возвращению частной собственности.
"Там страшно, -- рассказывал потом писатель. -- Ряд громадных, пустых и совершенно темных зал. Только сидит в каждой -- черт его знает кто, охранник или вроде. И точно ждут каждую минуту злоумышленника, покушения какого-нибудь. В самой дальней комнате -- Щегловитов, один-одинешенек. И, несмотря на свою культурную любезность -- тоже какой-то напряженный, неуверенный. Потом обошелся, -- и показался мне довольно искренним. Я воспользовался случаем, говорил не стесняясь. Когда я, наконец, спросил его прямо: да скажите мне, что у нас такое, самодержавие или не самодержавие? -- Щегловитов на минуту задумался, потом развел руками и сказал: "Ей-Богу -- не знаю!"".
Все это было, кажется, в 10-м или в 11-м году, то есть, когда страна была уже давно "успокоена".
В том-то и дело, что не успокоена она была, но -- приведена в оцепенение. Революция, как сказочная принцесса, наколовшаяся прялкой, погрузилась в сон. И как в сказке заснули, оцепенели с нею все обитатели волшебного замка, -- оцепенела Россия.
То, что г. Ландау кажется счастливым расцветом страны после удачной революции -- не есть ли только столбняк, пре-рыв, анабиоз, нигде, вероятно, невозможный, но в России оказавшийся возможным?
Россия эволюционировала, преуспела, по уверению г. Ландау. Двор, правда, гнил (а с ним и правительство, не забудем); автор "Смуты" не придает, однако, никакого значения этому гниению государственного аппарата. Но почему, если так, когда пришла война, -- сделалась она сразу для России "непосильной", невозможной? Г. Ландау настаивает на этом, подчеркивает непосильность войны. Громадная страна, довольно благополучная в экономическом отношении; если и политически она была довольно благополучна, -- почему эта война вдруг оказалась для нее до такой степени "непосильной"? С ней справились все страны мира, не исключая Германии; только одна Россия была обречена на гибель, -- каким чудесным роком?