Темная, гладкая головка без шляпы, голубое платье с красными цветочками, в одной руке шарф и книга, через другую перекинута ее коса, такая длинная, что если бы она ее не подбирала -- коричневая ленточка приплётки была бы ниже подола. Ресницы опущены, черными полукругами лежат на смуглых, свежих, без румянца, щеках.
Николай Данилович, вскочив, стоял как вкопанный. Я, оыло, не хотел мешать им. Но увидел, что он, от нерешительности, совсем к ней, пожалуй, не подойдет, и тоже встал. Когда она была уже близко, мы двинулись вместе вперед.
-- Софья Львовна... Добрый день... Ах, я вас испугал?
Но она не испугалась. Подняла ресницы, свежее лицо тонко заалело.
-- Значит, вы идете гулять? -- откашлянувшись, довольно глупо спросил Николай Данилович. -- Как я несчастлив. Сейчас вот еду домой. А то теперь в парке так прелестно. Да вы, впрочем, любите всегда одна гулять...
-- Ах, нет... -- сказала она, смешавшись. -- Я ведь недалеко... Немножко в ущелье...
-- Так, значит, вы мне позволите, в другой раз, нарушить ваше уединение? -- настаивал осмелевший (от моего, вероятно, присутствия) Николай Данилович. -- Как я, право, несчастлив, сейчас, вот, и лошадь у сторожки, а завтра на лесопильню... Такое несчастье!
Соничка, не улыбаясь, краснела, видимо, не зная, что сказать. Шептала: конечно, я ведь всегда... Я совсем недалеко... У меня тут одна любимая скамеечка...
-- Может быть, сегодня вы позволите -- мне дойти с вами до вашей скамеечки? -- вдруг сказал я. -- Очень досадно, что друг мой так спешит... А час, действительно, славный...
Говоря это, я бросил значительный взгляд на Николая Даниловича; в ответ получил благодарный и мощное рукопожатие на прощанье. Он понял, что я хочу ему помогать.