В последнем альманахе "Шиповника" напечатана пьеса Ф. Сологуба "Заложники жизни". Шестого ноября она шла в первый раз на сцене Александрийского театра. Постановка и сама пьеса вызвали множество газетных статей, суждений, осуждений и хвалений. Ни в каком романе, ни о какой повести не говорили бы столько, не так заметили бы книгу; а тут, благодаря наглядности, все-таки восприняли кое-что.
С этой стороны сцена -- большая помощь художнику. Есть другие стороны; я их еще коснусь. Но раньше хочу поговорить о Сологубе и его пьесе с иной точки зрения, помимо театра определить объективную ценность "Заложников жизни", неизменную, независимую от успеха или неуспеха пьесы среди публики и читателей. Серьезного литературного суда я до сих пор не встретил ни в одной из газетных статей, ни в отрицательной, ни в хвалебной.
Чтобы судить художественное произведение, мы должны прежде всего подойти к самому художнику. Понять, -- как бы принять, -- его желания, видеть его горизонты; только тогда и будет видно, чего достиг и чего не достиг автор, изменил он себе или не изменил, как чисто и далеко сумел провести свою линию, свою собственную. В этом и весь суд.
Мне нетрудно в данном случае подойти к художнику: Сологуба я знаю давно, его горизонты близки всем нам, писателям его поколения и его уклона. Так близки, что с полным правом мы можем, -- для людей уклона иного, течения иного, -- объединиться с Сологубом в одно "мы". Если и есть разногласия внутри этого круга, то лежат они слишком глубоко и почти вне областей литературных.
Чего же достиг Ф. Сологуб в "Заложниках жизни"? На которой ступени его собственной, сологубовской, лестницы стоят эти "Заложники"? Изменил художник самому себе или нет?
Не изменил, конечно. Он из тех, кто, и пожелав, все-таки себе не изменит. Но скажу прямо: пьеса не стоит на одной из высших ступеней, которых уже достигало мудрое и крепкое творчество Сологуба. Нет стали, нет неумолимой логики, нет цельности, отталкивающей нерешительного: или бери, или оставь.
Сплетение действительности и сказки, противоположение жизни легким мечтаниям желанным -- вот вечная тема Сологуба; она -- тема и "Заложников". Но как часто в драме путаются нити в узлы, рвется узор, делается сплетение смешением! Красота мечты падает до красивости, страшная великая тяжесть жизни унижается карикатурой. Порою кажется, что художник был не свободен от соблазна доброй, любовной, но коварной мысли: сделать свое произведение более доступным, понятным, не лишить части и тех, кто питается еще "жидкой пищей"; демократизировать самое пока аристократичное. Оттого ли, что соблазн этот не ко времени, или отчего другого, но художник, соблазнившись, купил достижения малые слишком дорогой ценой.
Я говорю с уверенностью о недостатках пьесы потому, что передо мной лежит сологубовский же рассказ (последний рассказ в последнем томе сочинений), который весь, с начала до конца, -- "Заложники жизни"; но, в противоположность драме -- он весь "из железа, камня и стали", легкий, свободный и простой, как тот мост, о котором только болтал Михаил, что построит, а сам построил сомнительное ателье. Для ателье не нужно "паутины стальных канатов".
Рассказ называется "Помнишь, не забудешь".
В "Заложниках" прежде всего не верна, не стойка, недостаточно жизненна, недостаточно прозаична жизнь; и своей недолжной возвышенностью (порой же обратной недолжностью -- карикатурой) она низводит, огрубляет и мечту. Смешение в Кате, смешение и в Лилит. Катя -- что она такое. Любовь и жизнь? А Лилит -- мечта... о Кате? Почему Михаил не любит свою мечту? Или мечта нужна лишь тому, кто еще не достиг осуществимого? Нужна пока, потому что это не вторая реальность, обусловливающая реализм первой, а так себе, полусуществующее? "А мне и жизни не надо, -- подтверждает Лилит. -- Так, живу немножко..."