Нужно ли говорить, что только такая победа, Иринушко-сологубовская, и есть одна настоящая. Сторонние покушения на Лилит и "Заложников" производились до сих пор с угодными средствами. Слабые места драмы, невыдержанности, смешения, узлы -- замечались, чувствовались. Но чтобы указывать на них, бранить, надо иметь право, то есть надо знать, во имя чего отрицаешь их, по сравнению с чем кажутся они слабыми.
Наглядность, сцена, не скрыла слабостей, а кое-где подчеркнула. Но тут уж решительно никто не виноват. Я думаю поставь Сологуб на сцене драму, столь же совершенную, как рассказ "Помнишь, не забудешь", -- показалось бы, что и у нее что-то отнято, что-то прибавлено, была бы она, во всяком случае, "не та".
В театре, даже идеальном, -- не та. Не знаю, отчего это происходит; должно быть, оттого, что нет еще чудесных воплощений, и видимое взором внутренним, мечтания наши -- всегда прекраснее всякой действительности.
Тут же не было идеальной пьесы, и уж совсем не идеален был театр. Расстояние между художественным словом и его сценическим воплощением было шире нормального. Попросту говоря, драма все-таки лучше того красивого представления, которое дал нам Александрийский театр. Он дал все, что мог, будем справедливы; честно дал всю меру сил, -- в этом надежда, что силы будут возрастать. И, однако, вернувшись из театра, первое, что я сделал, -- я взял книгу Сологуба, с невольным желанием восстановить образы, какими дал их автор; проверить ширину несоответствия.
Артисты, к запутанностям и смешениям, прибавили свои, чисто сценические, смешения реального с "мечтательным". Многое прекрасное окончательно довели до красивости. Но зато были и мгновенные прорывы в какую-то гармонию.
На сцепе, в вечер первого представления, точно большая лампада загоралась, гасла и снова вспыхивала.
Это было хорошо. Хорошо, что хорошая, несовершенная драма была воплощена хорошими, пусть еще более несовершенными, артистами. Несовершенство -- благо, когда это ступень, одна из многих, одной широкой лестницы. Пусть поживет, потанцует, помечтает Лилит; пусть, это благо... потому что есть "милая Иринушка", и ее-то уж мы "помним, не забудем".
Сологуб и его пьеса отвлекли меня от других участников последнего альманаха "Шиповник". Там, кроме "Пятой язвы" Ремизова, очень интересен рассказ М. Пришвина "Никон Староколенный". Рассказ этот любопытнее других пришвинских очерков уже тем, что не лишен содержания. К ни обоим, т. е. к писателю Пришвину и его рассказу, я непременно вернусь.
ПРИМЕЧАНИЯ
Русская мысль. 1912. No 12 (в разделе "Литература и искусство" под псевдонимом А. Крайний).