<...> Сегодня на молитве мне пришло в голову, что, в сущности, для меня, небесноминдальницы, пожалуй, вредно молиться. (Это я так решила, чтоб после проверки -- отвергнуть.) Ты говоришь мне о пути, в котором явное есть то, что не приемлется здесь. Разорвать свое религиозное существо с данным мне при рождении -- я не могу (у женщины эрос связан с психологией и религиозным сознанием органически. Это тоже "циничный" научный факт). Я должна выйти, оставить пока, идя твоим "путем", для опыта, религию, оставить молитвы. Это мне полезнее будет. Так и Димочка делает. Чтоб не было канители. Ни то ни се. Тогда, может быть, и возможен будет путь, о котором ты говоришь, но без любви, потому что ведь все же связано с религией. <...> Карташев мне стал очень близким. Он говорит, что удивляется, как переменился. Это для меня страшно важно, потому что случилось уже то, о чем думалось. Это мое утверждение. А с вами мне тесно, узко. И даже с тобой. <...>

Пишу 28-го, час ночи. <...> Ты пишешь о бесстрастности девушки, даже о ее кротости, вообще. Это я помню, но не вижу выхода с твоей точки зрения: поборание этого протеста и принятие "брака" -- факт: а может быть, и стану нормальной женщиной? Не забывай и Ты, что у женщин вообще любовь и религия связаны с мозговой деятельностью неразрывнее и беспощаднее, чем у мужчин. (Например: сумасшедшие женщины почти всегда эротоманки.) Как с этим фактом считаться? Этот факт нормальный в жизни. И не забывай, что протест у девушек бывает непосвященных, или романтически влюбленных в ангела чистой красоты. При чем же я тут? <...>

11 декабря

<...> Были мы на еврейском духовном концерте. Видела там Розанова {Розанов вспоминает об этом вечере в Консерватории -- концерте варшавских синагогальных певчих. См. запись "Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна Гиппиус" в публикации А. В. Ломоносова: В. В. Розанов о ближних и дальних... // Указ. изд. С. 91.}. Не говори, пожалуйста, никому, потому что я боюсь, что как-нибудь дойдет до Розановой {Варвара Дмитриевна Розанова (урожд. Руднева, по первому мужу Бутягина; 1864-1923); "очень не любила Мережковских -- до пугливости, до "едва сижу в одной комнате"..." (Розанов В. В. Уединенное. М., 1990. С. 295).}, а он меня просит слезно -- таить свято, а то, пишет, может быть горе. Я думаю, что Варвара Дмитриевна может опять заболеть от ревности. А мне все-таки хочется тебе рассказать, чего Розанов навыдумывал. Евгений Иванов говорит, что он еще с весны так: решил, что я ведьма, выпиваю кровь из Карташева, скрутила его и держу при себе. И тут, на концерте, рядом с ним было место свободное, позвал меня. Сели. Говорил, что меня боится. И зачем Карташев такой худой? (Сразу). Если бы он был толстый... или бы вы худели, что ли... "Ведь он в вас влюблен?" Я: да, да. "Ну а вы?" Я: да, да. "Я ведь как отец, вы уж мне прямо говорите: ну, и вы целовались?" (Жадно). Я: да, да. "Ну, -- (со смаком), -- и ему на колени садились?" Я: да, да. Ната говорит, что мы были удивительны издали -- друг перед другом -- и "страшненькие". Не помню, как мы перешли дальше, но я спрашиваю его, считает ли он, что я имею что-либо общее с Дмитрием и с Тобой, нечто в мыслях. Удивился донельзя -- ничего, говорит, все разное {Портреты трех сестер Гиппиус, записанные Розановым, см. в публикации А. В. Ломоносова: В. В. Розанов о ближних и дальних... // Указ. изд. С. 89-92.}. Говорю: ну, так к какой же категории людей вы меня <относите--?>? И боитесь ли? Говорит: "боюсь", -- потому что, кажется, что вот будто сонная я, а внутри есть вдруг громы и молнии, а вот где и для кого -- неизвестно. А что категория -- особая: к странным и интересным людям относит. И говорит, что в Нате (в лице) есть благородство. "А в вас, простите, -- нет". Говорит: "С Зинаидой Николаевной нет сходства, потому что она для меня ясная, как мужичок, товарищ хороший, и ко мне хорошо" {О характере отношений З. Гиппиус и Розанова в 1906-1908 гг. см. в нашей публикации: "Распоясанные письма" В. Розанова // Литературное обозрение. 1991. No 1. С. 67-71. См. также: Письма Д. С. Мережковского к В. В. Розанову: (1899-1908) / Публ., вступит. заметка и коммент. А. М. Ваховской // Российский литературоведческий журнал 1994. No 5/6. С. 234-251.}. А я говорю: разве вы думаете, что я вас не уважаю, что вы пишете, не читаю? "Нет, нет, ничего вы не думаете про меня, и не надо вам: фантазиями занимаетесь, рисуете... Вам и людей не надо: надо одного для себя, -- вы его и тащите к себе. Вот, например, Успенский почему-то вам не нравится, а и он бы не прочь около вас примоститься".

Мы поехали с ним вместе из Консерватории. Лошадь шла едва-едва. Иногда останавливалась и стояла, извозчик отваливался на нас, распустив вожжи. Я долго трясла его за пояс, и он просыпался. "Извозчик, натяни вожжи!" -- "Да она тогда совсем станет..." (безнадежно и сонно).

На еврейском концерте жиды были в несметном количестве безобразные. Розанов силился восхищаться их здоровьем, но я возмущалась их безобразием. По дороге он сказал, что перестанет меня бояться только тогда, когда я выйду замуж и у меня будет ребенок, как у всякой нормальной женщины. Говорит: нельзя мучить человека, разжигать и не жениться. Что не поверит никаким "обстоятельствам", заставившим нас поселиться вместе, а все проще.

Потом говорил, что раз я так разжигаю, как говорила, "и на колени" и тому подобное, то нужно же замуж. Я говорю: как вы меня спрашивали, так я вам и отвечала. "Ну, зачем же меня обманывали?! Нехорошо..." Говорит: еще страшно, что у вас в рисунках два возраста всегда 1) юные, прекрасные, невинные девочки и 2) старые, с похотливым выражением лица. И юные -- именно в самом прекрасном возрасте -- 12-13 лет. И такой передачи он будто нигде еще не видал. (Вспомнил даже ванну, где я нарисовала.) Главное -- выражение. Я говорю, что во мне есть эти два элемента и что он в этом понимании очень близок мне. Тут он решил, что так как во мне есть эти старики похотливые, то я, наверно, имела в жизни реально влечение к девочкам. Я говорю, что, конечно, имею, столько же, сколько и к старикам и старухам с их этим выражением. Но, к сожалению, в жизни не могу похвалиться опытом. Смеется, что "к сожалению" говорю, и не верит. Раз понимаю так, и воплощаю, -- не может быть, что ничего не произошло в жизни. -- Доехали до дому, поехали кругом Спаса {Спасо-Преображенский собор на Преображенской площади (был виден из окон квартиры Мережковских (дом Мурузи) на Литейном пр., 25), построен в честь победы России над Турцией в 1828-1829 гг. (арх. В. П. Стасов).}: "духовно обвенчались", потом я поехала его провожать в Казачий переулок {В 1905-1910 гг. Розанов вместе с семьей жил в Б. Казачьем переулке, д. 4, кв. 12.}. Он мне о себе такое рассказывал, что передать не могу. И он сказал, что только мне рассказал, потому что ему кажется, во мне то же есть. Но мне было родственно, потому что видела в нем моего же "старика", "ночного котеночка", "розового поросенка", кабаненочка {"Кабаненочек" -- образ ночного инфернального существа, связанный с представлением Таты о втором закате: в письме к А. Белому она поясняла: "Боря, вам не кажется, что свинья 2-закатное существо. "И бесы вошли в свиней". "Не мечите бисера перед свиньями"... Помните Хома Брут в хлеву, рядом со свиньями. Помните "Сорочинскую ярмарку"? Помните кабаненочка розового, я рассказывала? Свинья всегда вниз смотрит". (Письмо от 23 июля 1905 г.: РГБ. Ф. 25. Карт. 14. Ед. хр. 7. Л. 6)}, и как кабаненочку смеялась радостным и жутким смехом, так и тут можно бы. И главное -- понимаю его, вот что. Он сам говорил: ведь я тут совсем у вас из рисунка? Правда. Я ему показала, как надо человека пугать, что руками, пальцами делать, как подбираться. Он съежился, тоже в этом же стиле.

Теперь о другом. Об этом, пожалуйста, никому ничего. <...> Была я с Кузнечиком у Ремизовых. Серафима Павловна сообщила мне две тайны: I) что один человек еще, кроме Розанова, сказал, что я ведьма, II) что она знает тайну о Дмитрии. Первую тайну она мне сказала -- кто, да не интересная, а вторая, что Вилькина письма Дмитрия показывает и хвастается всем. Что она возмущена.

После чая.

Возмущалась сначала Вилькиной, и Дмитрию только удивлялась. Я постаралась, сколько могла, отрезвить ее преклонение и объяснить ей Дмитрия как обыкновенного человека в жизни, даже как человека отвлеченного, идеализирующего предмет своего влечения в некоторой нежизненной пассивности. Серафима Павловна вскипела, как не знаю кто; говорит, что я тепличная, что не возмущаюсь Дмитрием, что Дмитрий не имел права восставать против пошлости, если сам пошлость делает. Что она его любила и верила ему, как Учителю, а теперь презирает. Я говорила, что я очень рада, что и сам Дмитрий будет рад, что его Учителем считать не будут. Что это тяжело. Что ее острота в этом доказывает, как она мало знает людей и нас, в частности, всех. У всех грехи, и каждый за всех страдает. И конечно не этот факт один способен возмутить: масса других (и себя в том числе подразумевала), которые превратили остроту в хроническое состояние. Я все подливала масла в огонь, чтоб ее вывести из ее отношения, как к святым. "Воображаю, как Зинаида Николаевна страдает от его пошлости!" -- что-то в этом роде говорила. "Чего ты смеешься?" -- на меня. А я радуюсь, что она из своей святости голубиной, бичующей других, выйдет. Потому что это ненавистничество лавинное ужасно неприятно. Я, право, была за Дмитрия с его Бэлой тогда больше, чем с Серафимой Павловной, хотя, может быть, ты это и не одобришь. А вот тесно мне с Серафимой Павловной -- издавна душно не приходится она ко мне. <...> Так и ушла от Серафимы Павловны. Она мне показалась совсем маленькой передо мной, я даже ее поцеловала, как маленькую, бедненькую все-таки. И Алексей Михайлович очень, видимо, Дмитрием огорчен. Я говорю: ты еще Философова не знаешь! Не знаешь вообще всего, что происходит у нас, споров, несогласий не знаете, трудности. Рада, точно похвасталась Димочкой. Жалко, что собой так властно похвастаться не могла. (Хотя, если бы она знала, -- меня бы тоже ненавидела.) <...>